Отец давал ему простые, но жуткие поручения. Не хирургию — до этого было далеко, а ту самую «грязную, кровавую работу», о которой говорил Брусков, но в ином, медицинском ключе.
«Пойдешь в третью палату, Леша. Там тифозные. Нужно сменить им судна, убрать. И бредят они сильно, привяжи ремнями к койкам того, кто мечется, чтобы не упал и не навредил себе».
Алексей шел, задерживая дыхание, в палату, где воздух был густым и горячим от лихорадочного жара двадцати тел. Он сжимал зубы, выполнял процедуры, глотая подступающую тошноту. Руки в перчатках, выданных отцом, были его единственной защитой от этого ада. Иногда он ловил на себе взгляды медсестер — усталых, затвердевших женщин. Они смотрели на него без интереса, как на еще один временный и, вероятно, бесполезный предмет обстановки.
Через неделю таких «университетов» отец позвал его к перевязочному столу. «Поможешь. Держать будешь. И смотреть».
Пациентом был тот самый юнец-красноармеец с лихими вихрами, которого Алексей видел у пулемета в свой первый день. Теперь вихры были мокрыми от пота и прилипли ко лбу. Лицо — восковым, с лихорадочным румянцем. Рана на бедре, которую они с отцом перевязывали в прошлый раз, почернела и издавала сладковато-гнилостный запах. Гангрена.
— Нужно резать, — тихо сказал Иван Сергеевич, кипятя инструменты в ведре над примусом. — Выше колена. Иначе сепсис, и он сгорит за сутки.
— Вы… вы отрежете ему ногу? — прошептал Алексей.
— Попробую спасти хоть что-то. Но шансов мало. Эфира нет. Хлороформа — капли. Будет больно. Очень. Ты должен держать его крепко. Не давать дергаться.
Юнец, его звали Петькой, бредил. Звал мать, кричал что-то про «беляков-собак». Когда его перенесли на стол и отец начал обрабатывать кожу, он пришел в себя на мгновение. Его глаза, мутные от жара, нашли лицо Алексея.
— Товарищ доктор… это вы? — прошептал он. — Ногу-то… не отрежете? На танцах я хотел… после победы…
Алексей не нашелся что ответить. Он только кивнул и положил тяжелую руку на его плечо.
Первый разрез. Петька взвыл. Дикий, нечеловеческий крик, от которого кровь стыла в жилах. Алексей навалился на него всем весом, чувствуя, как тощее, горячее тело бьется в конвульсиях под ним. Крики сливались в один непрерывный, душераздирающий стон. Алексей смотрел, как рука отца, твердая и точная, работает скальпелем, как темная, мертвая плоть отделяется от живой, как брызгает алая кровь. Запах крови теперь смешался с запахом гноя, пересилил карболку. У Алексея закружилась голова, в глазах поплыли темные пятна. Он сглотнул ком в горле и держал.
Казалось, это длилось вечность. Наконец, худшее было позади. Петька, обессиленный, затих, впав в полуобморочное состояние. Отец зашивал культю, его движения были быстрыми и уставшими.
— Воды, — хрипло сказал он.
Алексей отпустил Петьку и, шатаясь, пошел к умывальнику. Он плеснул воды в кружку, протянул отцу. Тот отпил, вытер лоб окровавленным рукавом халата.
— Молодец. Выдержал. Теперь знаешь, как выглядит война не на плакатах. Она выглядит вот так. — Он кивнул на бледное, безжизненное лицо Петьки. — Иди, проветрись. Минут на пятнадцать.
Алексей выскочил во внутренний дворик госпиталя — грязное, заваленное ящиками и битым кирпичом место. Он прислонился к холодной стене и глубоко, судорожно задышал, пытаясь прогнать из ноздрей тот сладковато-металлический запах. Перед глазами все еще стояла черная, гниющая плоть. И звучал тот крик.
Из-за угла донеслись голоса и смех. Двое санитаров в засаленных халатах курили, спрятавшись от ветра.
— …так этого купчишку, значит, в подвал. А он: «Я, говорит, на нужды революции пожертвовал!» Ха! А комиссар Брусков ему: «Твои пожертвования, товарищ, мы уже получили. Теперь получишь ты». Чик — и готово. Без суда, без разговоров.
— Без суда? А че, так можно?
— А кто спросит? Контрреволюционер же. Ясное дело. Порядок наводим.
Смех был грубым, сытым. Алексей почувствовал прилив новой, незнакомой ярости. Эти люди говорили о смерти так же буднично, как он только что помогал ампутировать ногу. Он оттолкнулся от стены и пошел обратно, не заходя внутрь, а через главный вход, на улицу. Ему нужно было уйти. Хоть на минуту. Выйти из этого ада, где калечили и убивали с одинаковым равнодушием, только разными инструментами.
Он свернул за угол здания, в узкий, глухой переулок, где стояли сараи и конюшни, принадлежавшие когда-то больнице. Здесь было тихо. И тут он услышал звуки. Не крики, а сдержанные, короткие команды. И еще один звук — сухой, щелкающий, как ломающаяся толстая ветка. Он знал этот звук теоретически, из книг. Но сейчас он узнал его инстинктивно.
Выстрел.
Он замер. Команды повторились. Еще один щелчок-выстрел. Потом еще.
Алексей, движимый невыносимым, болезненным любопытством, крадучись подошел к щели в дощатом заборе, отделявшем переулок от заднего двора ревкома.
Он увидел. Небольшой заснеженный пустырь. Трое человек в кожанках, с засученными рукавами. Перед ними — высокий, худой мужчина в одном рваном пиджаке, без шапки. Седые волосы разметались по ветру. Он что-то говорил, но слов не было слышно. Один из людей в кожанках — не Брусков, кто-то другой — неторопливо достал из кобуры наган, щелкнул предохранителем. Подошел к мужчине почти вплотную. Тот замолчал, поднял голову. Алексей увидел его профиль — орлиный нос, плотно сжатые губы. Он не просил пощады.
Выстрел был негромким, приглушенным. Мужчина резко дернулся и осел на колени, потом медленно повалился набок в грязный снег. Один из палачей спокойно подошел, наклонился, проверил пульс. Показал товарищам большой палец вверх. Двое других подхватили тело под мышки и потащили к уже выкопанной невдалеке траншее, из которой торчали чьи-то чужие сапоги.
Алексей отшатнулся от забора, прижался спиной к холодным доскам сарая. Его трясло. Не от страха, а от какого-то вселенского, леденящего ужаса перед бессмысленностью. Там, внутри, он держал парня, которому отрезали ногу, чтобы спасти жизнь. Здесь, за забором, жизнь отнимали так же просто, как выносили полное судно. «Чик — и готово». Без суда. Без разговоров. За что? За «контрреволюцию»? За то, что был в пиджаке, а не в кожанке?
Он не видел лица Брускова среди палачей. Но он слышал его слова: «Ломают через колено. И щепки летят». Вот они, щепки. Вот она, «кровавая работа». Не на поле боя. Здесь, в грязном переулке, в двухстах шагах от госпиталя, где пытались спасать.
Он не помнил, как добрался обратно до палаты. Он прошел мимо отца, который что-то говорил ему, не слыша слов. Подошел к умывальнику и включил воду. Он мыл руки. Долго, тщательно, с мылом, скреб щеткой под ногтями, хотя на них не было видимой грязи. Он смывал с себя не кровь Петьки, а тот взгляд. Взгляд седого человека в пиджаке, который видел смерть за секунду до того, как она пришла. И принял ее молча.
Вечером, за скудным ужином, он не мог есть. Сидел, уставившись в пустую миску.
— Что с тобой, Леша? — спросила Катя. Ее голос прозвучал неожиданно мягко.
Он поднял на нее глаза.
— Ты… работаешь в архиве. Ты видишь списки. Те, кого… — он не мог произнести слово «расстрел».
Катя помолчала. Кивнула почти неощутимо.
— Вижу. Почти каждый день.
— И что ты чувствуешь?
Она отложила ложку, сложила руки на коленях.
— Сначала — ужас. Потом — оцепенение. Потом… стараешься не чувствовать ничего. Иначе сойдешь с ума. Я смотрю на фамилии и думаю: у этого, наверное, остались дети. У этого — больная жена. Но это всего лишь фамилии. Буквы на бумаге. Так легче.
— Это неправильно! — вырвалось у Алексея с силой. — Это не должно быть «легче»! Это же люди!
— А что ты предлагаешь? — в ее голосе вновь зазвенела сталь. — Рыдать над каждым списком? Идти к Брускову и кричать о гуманности? Знаешь, что он ответит? Он скажет, что эти «люди» готовы были бы растерзать нас с тобой, если бы дали им власть. И, возможно, будет прав. Я не знаю, Леша. Я больше ничего не знаю. Я просто пытаюсь выжить и помочь выжить папе. И тебе.
Он замолчал. Она была права. Бессильная ярость клокотала в нем, не находя выхода. Он ненавидел палачей за забором. Ненавидел болезнь, калечившую Петьку. Ненавидел себя за свое смятение и слабость. Его идеалы лежали в руинах, раздавленные ампутированной ногой и выстрелом в затылок.
Перед сном он подошел к окну. На улице было темно и пусто. Там, в темноте, лежала траншея. И, может быть, Брусков сейчас составлял новые списки. А Петька, если выживет, будет учиться танцевать на одной ноге. В «светлом будущем».
Алексей сжал кулаки. Он пришел сюда, чтобы строить. Но все, что он видел, — это как ломают. И самое страшное было то, что он начал понимать логику этой ломки. И это понимание было страшнее любого выстрела.
[center][b][font="Times New Roman",
