Его перенесли в крошечную кладовку рядом с кабинетом, на походную койку, которую Алексей с отцом тайком пронесли с чердака. Там было темно, сухо и относительно тепло.
Когда всё было кончено, а часы пробили три, отец и сын сидели в кабинете среди разбросанных окровавленных бинтов и пахнущих карболкой инструментов. Электричество, подаваемое урывками, давно отключили, и комнату освещала лишь коптилка, отбрасывающая гигантские, пляшущие тени на стены с медицинскими атласами.
— Папа, — тихо начал Алексей. — Ты знал, на кого идешь? Он же… он не наш. По форме…
— По форме он — больной юноша с сепсисом, — перебил отец. — А «наш» или «не наш»… Знаешь, вчера в госпитале я принимал красноармейца. У него была открытая рана в живот. Он кричал от боли и звал маму. А позавчера я видел, как на том дворе за ревкомом… — он махнул рукой в сторону окна, — расстреливали человека. Он тоже, наверное, звал кого-то в последнюю секунду. Или просто молчал. Разница между их криками и их молчанием, Леша, только в том, откуда пришла пуля. Боль — одна и та же. Страх — один и тот же. И долг врача — перед тем, и перед другим — тоже один.
Он помолчал, глядя на мерцающий огонёк.
— Ты ищешь большую правду. Красную, белую, какую-то ещё. Её нет. Или она настолько огромна, что её не разглядеть, стоя по одну сторону баррикады. Ищи маленькую правду. Помочь одному. Потом — другому. Не дать им умереть сегодня. А там, глядишь, из этих маленьких правд когда-нибудь и большая сложится. Или не сложится. Но ты хотя бы будешь знать, что не предал себя.
Алексей слушал, и слова отца падали в его душу, как камни в мутную воду, пытаясь пробиться до дна. Это была не та идеалистическая вера, с которой он приехал. Это была тяжелая, серая, безнадёжная и в то же время единственно возможная вера. Вера не в светлое будущее, а в необходимость оставаться человеком здесь и сейчас, в кромешной тьме.
— А если… если за ним придут? — спросил он, кивнув в сторону кладовки.
— Тогда скажем, что нашли на пороге. Не знаем, кто. Пытались спасти. В этом нет лжи, — отец устало улыбнулся. — А теперь иди спать. Утром нужно будет сменить ему повязку. И принести поесть. Пусть Катя отложит от своего пайка. Скажи… скажи, что у меня тяжёлый пациент. Она поймёт.
Алексей вышел из кабинета. В доме стояла абсолютная тишина, но теперь она казалась ему иной — не пустой, а наполненной. Наполненной риском, страхом, но и каким-то странным, горьким достоинством. Он прошёл мимо двери Катиной комнаты, прислушался. Ни звука. Но он был почти уверен, что она не спит. Она всё слышала. И молчала. Это молчание было её согласием. Её участием.
Он поднялся к себе, но спать не лёг. Сел у окна и смотрел в темноту, где угадывались очертания родного города, теперь враждебного и чужого. Где-то там был госпиталь с его страданиями. Где-то — задний двор ревкома с его казнями. Где-то бродил Брусков со своей «кровавой работой». А здесь, в этом доме, в крошечной кладовке, спал мальчик, которого они только что спасли. Мальчик с «той» стороны.
И его отец, седовласый и больной, только что преподал ему самый важный урок: линия фронта проходит не по карте. Она проходит по совести каждого. И иногда, чтобы остаться в живых, нужно не выбрать сторону, а на шаг отойти от линии огня и просто сделать то, что должно.
Утром, едва рассвело, Алексей спустился вниз. Из кладовки доносилось ровное, тяжёлое дыхание. Катя уже хлопотала на кухне, растапливая примус. Увидев брата, она молча поставила перед ним миску с горячей водой, в которой плавало несколько зёрен ячменя — подобие утреннего кофе. Их взгляды встретились.
— Как он? — тихо спросила она.
— Жив, — так же тихо ответил Алексей.
Катя кивнула, и в её глазах, всего на мгновение, мелькнуло что-то похожее на облегчение. На солидарность.
— Надо будет отнести ему, — сказала она, указывая подбородком на крохотную краюху хлеба на столе. — И папе. Он совсем измотался.
И в этом простом, бытовом решении — поделиться последним хлебом с безымянным врагом — Алексей увидел продолжение урока отца. Не героизм, не подвиг. Просто жизнь. День за днем. Рана за раной. Хлеб за хлебом.
Он понял, что с этой ночи всё изменилось. Они все стали соучастниками. В тайне. В страхе. В милосердии. И обратной дороги уже не было.
VI
Тайна, поселившаяся в кладовой, изменила воздух в доме Каревых. Она висела невидимым, напряженным пологом в каждой комнате, заставляла говорить шепотом, прислушиваться к каждому скрипу половиц, к каждому стуку в калитку. Раненого, которого звали, как выяснилось, Николай, но все звали просто Колькой, удалось вытащить с того света. Жар спал, рана, хоть и страшная на вид, начала медленно, но верно затягиваться под ежедневными перевязками Ивана Сергеевича. Он был тихим, испуганным и бесконечно благодарным пациентом. Говорил о себе мало, только то, что он бывший студент, мобилизованный «ими» — белыми. Сбежал после ранения, потому что понял: «Всё равно проиграем. А умирать за проигранное дело не хотелось».
Катя приносила ему еду — скудную, но делилась безропотно. Алексей помогал отцу с перевязками, и в этих молчаливых, сосредоточенных процедурах находил странное успокоение. Здесь, в полумраке кладовки, не было ни красных, ни белых. Был только врач, его помощник и больное человеческое тело, требовавшее заботы. Это была ясная, простая правда, которую не нужно было защищать словами.
Но за стенами дома другая правда — жестокая и подозрительная — продолжала свой бег. В городе шли облавы. Искали дезертиров, спекулянтов, «скрывающихся контрреволюционных элементов». По улицам патрули ходили чаще, и их шаги, отмеряемые грубыми подошвами сапог, звучали для Каревых как отсчет времени до развязки.
Однажды днём, когда Иван Сергеевич был в госпитале, а Алексей чистил во дворе инструменты, в калитку громко постучали. Не три коротких и длинный — условный сигнал «своих», а наглый, требовательный стук кулаком. Сердце Алексея ёкнуло. Он выглянул в окно прихожей. На пороге стояли трое: двое красноармейцев с винтовками и между ними — рыжеватый Губин, заместитель Брускова, с лицом, на котором читалось мелкое, но властное чванство.
Катя, бледная как полотно, уже спускалась по лестнице.
— Не открывай, — прошептала она. — Скажи, что отца нет.
— Они и так знают, что его нет в это время, — с той же неестественной ясностью мысли ответил Алексей. — Если не откроем, взломают. И будет хуже.
Он сделал глубокий вдох, отодвинул щеколду.
Губин вошёл первым, не снимая фуражки, оглядывая прихожую быстрыми, жадными глазами.
— Гражданин Карев? — бросил он Алексею.
— Да. Алексей Иванович.
— А где отец? Иван Сергеевич?
— В госпитале. На работе.
— А сестра? — его взгляд скользнул по Кате, замершей на лестнице. В глазах Губина мелькнуло что-то знакомое, гадливое. Он знал её по архиву.
— Я здесь, — тихо сказала Катя, спускаясь.
— Так-так. В сборе. Отлично. — Губин вытащил из кожанки потрёпанный бумажник, извлёк оттуда сложенный лист с печатью. — Предписание ревкома. Обыск. В связи с поступившей информацией о возможном сокрытии в этом доме лиц, уклоняющихся от службы в Красной Армии, а также ценностей, принадлежащих народу. Не препятствовать.
Он кивнул солдатам. Те, не глядя на хозяев, грузно шагнули вглубь дома. Алексей почувствовал, как ноги становятся ватными. Весь его мир сузился до узкой полоски пола, ведущей в коридор, а оттуда — в кабинет отца и ту самую злополучную кладовку. Где под грудой старых журналов и медицинского хлама лежал Колька, притаившись, задерживая дыхание.
— Вы… вы не имеете права, — вырвалось у Кати, но голос её был слабым, безверным.
— Имеем, гражданка, — усмехнулся Губин. — Революционное право. Основанное на революционной необходимости. Проверяйте всё. Тщательно.
Обыск был грубым, бесцеремонным, но не слишком дотошным. Солдаты, видимо, выполняли рутинную работу. Они шарили по комодам в гостиной, заглядывали под кровати, отодвигали занавески. Перевернули несколько книг в кабинете отца, звякнули инструментами. Алексей стоял, прислонившись к косяку, и молился — не Богу, в которого давно не верил, а какой-то слепой, безличной удаче. Чтобы не догадались. Чтобы не заглянули туда. Чтобы Колька не закашлял, не пошевелился.
Губин же, вместо того чтобы помогать, расхаживал по кабинету, разглядывая полки с книгами, трогая перочинный нож на столе, старинные часы, которые не забрали лишь потому, что они давно остановились.
— Много тут у вас книжек, — заметил он с притворным простодушием. — Небось, контрреволюционных?
— Это медицинская литература, — сквозь зубы произнёс Алексей.
— Ага. А это что? — Губин ткнул пальцем в потрёпанный томик Блока на краю стола.
— Поэзия.
— Поэзия… — он протянул слово с явным презрением. — Буржуазные вздохи. Товарищ комиссар Брусков правильно говорит: сейчас не до вздохов. Сейчас — строить и защищать. А вы тут вздыхаете.
[justify]В этот момент один из солдат
