КН.Глава 1. Картина пикселем

подряд круги предстоящего ада! А там и с тобою разберёмся. Будь уверено!
После кроваво-красной чуть ниже пробивала наседающий зенит – зелёно-сиреневая, потом жёлто-оранжевая, а последней – сине-фиолетовая водяная зенитка. Казалось, все эти отдельно беснующиеся лазерные цвета принадлежат только этим почти живым столбам, сделанным из воды, выгибающим спины, а потом вкручивающимся в  небеса, словно пойманные в море и немедленно сюда доставленные небольшие прирученные торнадо.
Рядом с батареей чрезвычайно слаженно палящих в небо цветных фонтанных зениток скромно и в полумгле отсвечивал неясными сполохами от них не кто-нибудь, а сам гранитный Лермонтов, небрежно заложивший пальцы правой руки за отворот своего каменного мундира. Именно здесь великий поэт когда-то пророчески написал про такое же и с собою однажды состоявшееся ощущение смертельно обманчивого мира вокруг: «Выхожу один я на дорогу». Потом оказалось, что с неё-то он так и не уходил. А на самом деле был убит на ней до срока и взят могилой. «Добыча ревности глухой, Воспетый им с такою чудной силой, Сражённый, как и он, безжалостной рукой».


Владик с Наташкой на следующее утро безмятежно возвратились в большой и весьма живописный дендропарк города в самом-самом его центре, с несколько меньшими, но зато каскадными фонтанами, с поющими ступенями-клавишами в подземных переходах, аттракционами, тенистыми аллеями и многочисленными цветниками, населённый множеством других влюблённых, а также остальных зверьков и ангельских птичек. Они присоединились к свободной орнитологической экскурсии известного университетского профессора Павла Александровича Резникова. Учёный зоолог с увлечением, по-своему красочно рассказывал собравшимся гражданам о том, как различать птиц по их голосам. Оказывается, столь знакомая многим влюблённым бродягам ночная сова-сплюшка, сторожащая каждый рассвет, вовсе не так уж и редка в орнитологическом реестре видов земных пернатых. На самом деле живёт такая птичка и регулярно вскрикивает своё многозначительное и монотонное «Сплю-у! Сплю-у!» далеко не в одном загородном лесу на берегу затерянного Кравцова озера, того самого, до упора заселённого плотоядными медицинскими пиявками, невероятно охочими до тёплой человеческой крови.
Дикая сова-сплюшка не только в тех колдовских лесах и болотах водится, а и в городских зелёных массивах. Под окном самой губернаторской резиденции неоднократно бывала замечена именно эта ударная лазутчица из чьей-то ночной разведки. Там, где кровожадные пиявки по определению водиться никак не могли, даже если бы захотели, сова-сплюшка легко отрабатывала и за себя и за всех. С наступлением темноты она и тут кричала как сумасшедшая, наводя благоговение на сентиментальных горожан. Ей сразу же подписывались в помощь сторожевые стаи летучих мышей-вампиров, откуда ни возьмись, сквозь батареи каких угодно фонтанов необыкновенно легко пролетающие. А всё потому что также не выносили темноту дня и попросту обожали свет ночи. Похоже было, что и прожорливые извивающиеся кровососы, медицинские гастарбайтеры из болот, аналогичным образом брались откуда-то оттуда же, из тех же самых ночных спецподразделений неизвестно откуда, и беспредельно прочно обложивших все обнаруженные места земной силы. Про «Сплю-у! Сплю-у!» из параллельно действующих соединений, может быть, и понятия не имеющих, но зато выполняющих вероятно всё те же диверсионно-разведывательные задачи.

Экскурсия подошла ближе. Стало слышно, как учёный орнитолог Павел Александрович в режиме самоподхвата вдохновенно исполнял некую лекцию про всех подряд крылатых созданий, в том числе и дневных, ни в чём особо диверсионном не замеченных, но оттого не менее примечательных. Прежде всего, дроздов. Оказывается, и без того знаменитые певчие избранники России, на самом деле бывают очень разные. Существуют сугубо певчие дрозды, те самые, во славу отечества неотразимыми трелями честно распевающие переливчатые песни, а есть дрозды чёрные, те строго себе на уме, просто так ничего лишнего не сболтнут и не пропоют. В своих чёрных чиновничьих сюртучках они чрезвычайно похожи на больших скворцов-пересмешников, которые своей особенной песни также не имеют, а подражают преимущественно кошкам и собакам. Односложно, словно на приписанной к ним радиостанции Судного дня, чёрные дрозды посылают лишь малопонятные и таинственные звуковые сигнатуры: «Фи-гу!», «Фи-гу!». Общий смысл такого предупреждения всем гражданам сразу становится ясен, поэтому хамовитых дроздов с их намёками они не очень любят. Чувствуют в них носителей глубоко экзистенциального подвоха. Кому понравится, когда ему почти с каждого дерева фигу обещают, а потом не дают даже её?! Лучше бы уж мяукали или гавкали как скворцы.
В город, также постоловаться возле номинально существующих людей часто залетают большие и малые дикие голуби, горлицы и вяхири. В отличие от городских голубей, которых американцы зовут воздушными крысами, эти лесные пришельцы гнёзда строят на деревьях и никогда не воркуют. Горлицы почти всегда кричат: «Чекушку! Чекушку!», что всем понятно, горлышко-то всем требуется промочить, поэтому таких милых птичек все понимают и любят. А вот крупные вяхири те скорее ухают, но всё же не так, как совы, не зловеще и куда протяжнее, с переливами или даже сердечными всхлипами, мол, и не говори, кума, у самой муж - пьяница. Так что куда уж тут «Сплю-у!»?! Выспишься тут, как же!

Даже кукушки, народные любимицы, летоисчислительницы всех любопытных бездельников, не просто так залетают в лесопарковые зоны любого мегаполиса. Вместе с вездесущими воронами, сойками и сороками они повсюду разбойничают по самой полной форме, воруют у людей еду с балконов, а у зазевавшихся прохожих так и прямо из их сумок. Однако в самую первую очередь кукушки разоряют подряд все обнаруженные насиживаемые гнёзда других птиц. Как известно, в основном это проделывают самки кукушек, сами голоса никогда не имеющие и лет жизни людям никогда не считающие, тем более даром. В то время, как кукуны, самцы кукушек, подобно многим семейным мужикам, откровенно бездельничают. Вовсю и как бы бесплатно кукуют, привлекая к себе внимание двуногих любителей высчитать сколько же им осталось на дармовщинку коптить небо. В это самое время незаметные бесшумные самочки под прикрытием громкого кукушечьего летоисчисления втихую как раз и проворачивают свои весьма неприглядные, а на самом деле чёрные-пречёрные делишки. Они деловито минируют своими яйцами чужие насиживаемые гнёзда. Для этого выбирают моменты краткосрочных отлучек пернатых хозяев за едой и сразу подкидывают им в тёплое гнездо свои яйца. После чего немедленно пускаются наутёк, поскольку другие птицы, внезапно застав их за столь неблаговидным деянием, часто собираются в стаи и заклёвывают подлых кукушек насмерть.
Когда же всё у тех мошенниц происходит гладко, то в чистом виде у них получается откровенно недружественное внедрение на чужую территорию в форме условно дружественного, незаметного поглощения чужой собственности, а затем и жизней. Как за такое не забить насмерть?! Любая живность так поступит. Но человеку при этом непременно хочется узнать, а сколько же ему осталось. Поэтому, слушая кукунов, люди прощают и кукушек, не думая что они заодно.

Хотя кукушечьи яйца покрупнее тех, к которым их подкинули, они куда более скороспелы. Беззаботные птички-хозяева гнёздышек, ничего не заметив, насиживают подкидышей с тем же рвением, что и свои собственные, куда более скромные яички. Новорождённый кукушонок выскакивает из своей скорлупы гораздо раньше хозяйских деток. Имея на спине углубление в форме ложки, под прикрытием честного папиного кукования, он сноровисто расправляется с потомством захваченного гнезда. Подлезает под чужое яйцо, начинающее проклёвываться, оно перекатывается ему на спину, попадая точно в ложбинку между лопаток, ту самую, в форме ложки. Кукушонок у края тёплого местечка быстро выпрямляется и хозяйский недовылупленный птенчик подкинутый стремглав летит вниз с дерева и разбивается насмерть. Вернувшиеся синицы, горлицы или скворцы со временем воспринимают ставшего привычного им, но большого и прожорливого диверсанта как родного. Кормят его до собственного упада: «Чего изволишь, дорогой?!». А ему всё больше и больше подавай – «Уж и не знаю. Всё так вкусно у вас! Всё так вкусно!».
Эти образы ни за что ни про что разбивающихся птенцов многих людей всегда глубоко впечатляли, тревожили и волновали. Слишком много в этом напоминало им что-то из собственной жизни. Владик и Наташа себе даже некий талисман придумали и сделали в тему вот так выброшенного из гнезда маленького воробышка с чёрно-коричными пёрышками и жёлто-оранжевым клювиком. Прикреплённый к блузке или футболке, подобный фетиш всегда казался живым и невредимым. Своего такого воробышка, по-французски Пиаф, подобно всем девчонкам Наташка зацеловывала, а Владик на такие девичьи причуды почти не обращал внимания или терпеливо сносил.

Сами же коварные кукушечьи проделки часто представали перед обоими в образе предельно несправедливого устройства самой земной жизни. Даже на таком, птичьем, уровне он глубоко зашёл им в душу и решительно не устраивал циничной демонстрацией главного и сверхподлого секрета выживаемости в этом мире - всегда за счёт другого. Наташа являлась выпускницей университетского юрфака, а Владик - академии госуправления, однако не забывали они и школьные предметы. Поэтому очень многие факты из лекции учёного орнитолога хорошо помнили и понимали. Раньше те казались вполне будничными или даже банальными, не стоящими особого внимания. Однако сейчас на фоне обострившихся чувств друг к другу, такие вещи стали обоими почему-то очень глубоко восприниматься, порою даже ранить душу. Заставляли задуматься о многом, непосредственного отношении к их собственной жизни как будто не имеющем. Теперь, практически одновременно, оба вдруг стали находить более чем многочисленные подтверждения точно такого же закона неимоверной подлости и в обыденной жизни людей. Почему-то слишком многие из них, если не все, обязательно хотят поживиться за счёт ближнего своего, вплоть до наподобие пиявок высасывания из него всех жизненных соков и сил, порой не оставляя ни единого шанса на выживание. С данным положением дел сделать ничего нельзя, хотя оно по меньшей мере чрезвычайно несправедливо и часто преступно. Однако это идёт изнутри. Такова глубинная человеческая природа, совесть и порядочность слишком трудно к ней приживаются, часто попросту ею отторгаются, как явно нездешние, чужеродные органы или атрибуты. Общеизвестно, если молодой человек соглашается с имеющимся ужасным положением дел в обществе, мирится с повседневными взаимными гадостями и поголовным предательством людей друг друга, не хочет всеобщей справедливости, не желает изменить весь этот мир к лучшему - вряд ли у него имеются сердце и душа. И столь базовый некомплект ему обязательно когда-нибудь аукнется и на небеса он вряд ли попадёт. Тривиально это, конечно, много раз сказано и предупреждено, но что