Книга на всех.

Библиотека имени Горького была тиха даже по меркам библиотек. Не мертвая тишина архива, а густой, бархатный гул — шелест страниц, скрип стула, сдержанный кашель, шорох карандаша по полям. И пыль. Тысячи частичек переплетенной мудрости, истории и вымысла, парящие в лучах осеннего солнца, что падали из высоких окон.

Ольга Петровна, хранитель читального зала, сидела за своим столом уже тридцать восьмой год. Она знала каждую трещинку на паркете, каждый скрипучий стул, почти каждого постоянного читателя. Она была не сторожем, а дирижером этой тихой симфонии умственной работы. Сегодня, в просвете, зал был почти пуст. Не сезон. Не экзамены. Только самые верные, те, для кого библиотека была не необходимостью, а убежищем.

В дальнем углу, за стеллажом с краеведческой литературой, сидел Игорь. Бывший учитель истории, а ныне — пенсионер, пишущий книгу о своем городе в 20-е годы. Он копался в подшивках газет, и его лицо, освещенное настольной лампой, было похоже на старую, пожелтевшую фотографию из тех же архивов. Его мир сузился до этих страниц, до пыльных фактов, в которых он искал отголоски былой, кипучей жизни. Он приходил сюда каждый день, как на службу, и уходил последним.

У окна, за большим дубовым столом, готовилась к олимпиаде по литературе девятиклассница Лида. Она была погружена в томик Ахматовой, но взгляд ее часто отрывался и устремлялся в окно, на облетающие клены. В ушах у нее были наушники (Ольга Петровна закрывала на это глаза), и она незаметно подпевала какой-то грустной мелодии. Она приходила сюда после школы, потому что дома было громко — младшие братья-близнецы, телевизор, вечные разговоры родителей о деньгах. Здесь было царство тишины и слов, где можно было помечтать о другой, более поэтичной жизни.

И был еще третий. Молодой человек, представившийся при записи как Алексей. Он появлялся последние две недели, всегда в одно и то же время, садился за стол в центре зала и раскладывал перед собой не книги, а толстую папку с чертежами и расчетами. Он что-то проектировал. Иногда он вставал и подолгу смотрел на старую архитектурную карту города, висевшую на стене. Он был сосредоточен и слегка напряжен, будто решал задачу со многими неизвестными. Ольга Петровна, проходя мимо, видела на его листе сложные схемы, пометки и — что было странно — маленькие, тщательно вырисованные деревья вокруг геометричных зданий.

Так они и сидели, каждый в своем мире, разделенные пространством и молчанием. Пока не пришла Она.

Дверь открылась, впустив порцию холодного воздуха и уличного шума. Вошла женщина лет шестидесяти, в скромном, но элегантном пальто, с гладко зачесанными седыми волосами. В руках у нее была не сумка, а старая, потрепанная картонная папка, перевязанная тесемкой. Она выглядела растерянной, даже потерянной. Ее взгляд метнулся по залу и нашел Ольгу Петровну.

— Здравствуйте, — тихо сказала она. — Мне бы… мне нужна помощь. Мне сказали, вы… вы знаете всё про фонды.
— Постараюсь, — ответила Ольга Петровна, поднимаясь. — Что вас интересует?
Женщина, назвавшаяся Галиной Сергеевной, развязала тесемку и осторожно вынула из папки не книгу, а толстую стопку исписанных листов в линейку, с пожелтевшими полями. Это была рукопись. Бумага была хрупкой, чернила выцвели.
— Это… мой отец писал. Роман. Он был инженером, но всю жизнь мечтал стать писателем. Это о любви. О том, как они с мамой встретились после войны. Он не успел дописать… умер. А я… я хочу понять, стоит ли это… того. Может, это просто бред старика? Я не решаюсь никому показать. Но подумала… если где и есть место для таких вещей, то здесь.

Ольга Петровна бережно взяла стопку листов. Понюхала. Пахло стариной, табаком и чем-то неуловимо грустным.
— У нас нет экспертизы литературных произведений, — мягко сказала она. — Но мы можем… просто сохранить. В специальном фонде рукописей. Как документ эпохи. А читать или нет… это ваш выбор.
— Но я хочу знать! — в голосе Галины Сергеевны прозвучала отчаянная мольба. — Он так старался. По вечерам, когда я засыпала, я слышала, как скрипит его перо. Я не могу выбросить. Но и прочитать одной… страшно. Словно предам его, если мне не понравится.

Тихий диалог у стойки привлек внимание. Игорь оторвался от газет 1924 года. Лида вынула наушник из уха. Алексей поднял голову от чертежей. Все смотрели на старую рукопись в руках библиотекарши, как на святыню.

И тут Ольга Петровна совершила нечто, не предусмотренное никакими инструкциями. Она посмотрела на троих своих читателей, на эту женщину с дрожащими руками, и ее сердце, тридцать восемь лет хранившее чужие тайны, дрогнуло.
— Хотите, мы прочитаем? Вместе? — тихо спросила она, обращаясь ко всем присутствующим. — Здесь и сейчас. Вслух. По очереди.

Наступила тишина. Игорь нахмурился. Лида широко открыла глаза. Алексей замер.
— Это… возможно? — с надеждой прошептала Галина Сергеевна.
— Здесь всё возможно, — сказала Ольга Петровна с легкой, почти незаметной улыбкой. — Если все согласны и не нарушают тишину для других. А других, как видите, нет. Только мы.

Игорь первый нарушил неловкую паузу. Он откашлялся.
— Почему бы и нет. Исторический документ, все дела. Мне интересно, как послевоенное время отразилось в сознании современника.
Лида, краснея, кивнула: «Я… я хотела бы послушать. И почитать, если можно». Ей было безумно интересно — настоящая рукопись, не учебник!
Алексей развел руками: «Я не литературный критик. Но… почему нет? Иногда полезно отвлечься от цифр».

Так, в три часа дня, в почти пустом читальном зале библиотеки имени Горького, началось невероятное событие. Они пересаживались за один большой стол. Ольга Петровна принесла чай в библиотечных кружках с отколотыми ручками. Галина Сергеевна, руки ее больше не дрожали, села рядом и положила перед собой рукопись.
— Начинайте, пожалуйста, — сказала она, передавая первую страницу Ольге Петровне.

Та надела очки, отпила глоток чаю и начала читать. Голос у нее был негромкий, ровный, идеально библиотечный.
— «Глава первая. Вокзал. Дождь стирал с лица земли следы недавней войны, смешивая пыль и пепел в серую, безнадежную грязь. А я стоял под дырявым козырьком и ждал поезда, который должен был увезти меня от этого ада, или, может быть, привезти новый. И тогда я увидел ее…»

Это была простая история. История лейтенанта-фронтовика Алексея, потерявшего на войне всё, и молодой учительницы Анны, которая в разрушенном городе пыталась учить детей в уцелевшем подвале школы. Они встретились на вокзале, помогли друг другу донести скудные пожитки, и между ними, как первая весенняя трава сквозь руины, проросло чувство. Не пафосное, не героическое. Очень простое, человеческое: жалость, потребность в тепле, общая память о боли и надежда на то, что где-то должно остаться место для чего-то хорошего.

Писал отец Галины Сергеевны без особых изысков. Порой наивно, порой сентиментально. Но в каждой строчке чувствовалась такая искренность, такая большая, неосуществленная мечта о любви и мире, что это било в самое сердце.

Читали по очереди. Ольга Петровна — главу, Игорь — другую. Когда дошла очередь до Лиды, девушка волновалась так, что голос срывался. Но она вчитывалась в каждое слово, и её молодой, чистый голос придавал старым строчкам новое, свежее звучание. Алексей читал медленно, вдумчиво, как будто проверяя расчеты, но в его голосе появились неожиданные мягкие нотки, когда он доходил до описания того, как герой мастерил для героини полку для книг из обломков разбомбленного дома.

Читальный зал преобразился. Он перестал быть залом. Он стал тем самым послевоенным городом, вокзалом, комнатой в коммуналке, где два израненных человека учились жить и любить заново. Пыль в солнечных лучах казалась не пылью, а тем самым пеплом, который смывал дождь. Скрип стула — шагами по разбитой мостовой.

Галина Сергеевна сидела, затаив дыхание, и по ее щекам временами текли слезы. Она слышала голос отца. Не тот, что читал ей сказки в детстве, а другой, сокровенный, который он доверил бумаге. Она видела его молодого, полного надежд, каким он был до того, как болезнь и годы согнули его спину.

Когда Игорь читал сцену спора героев о будущем — Алексей хотел уехать на целину, строить новое, Анна мечтала остаться и восстанавливать родной город, — старый учитель вдруг отвлекся от текста.
— Знаете, это очень точно. Мой отец тоже после войны метался — то ли в город ехать, то ли в деревню. Психология эпохи. Разрушенная идентичность, поиск новой точки приложения сил.
И он на несколько минут увлекся небольшим импровизированным лекторием, объясняя исторический контекст. Его слушали все, даже Лида, забыв про Ахматову. Это было живое прикосновение к истории, не через учебник, а через чувства вымышленных, но таких реальных людей.

Когда солнце уже клонилось к закату и золотистый свет заливал стол, они дочитали последнюю, незаконченную главу. Герои, наконец, получили отдельную комнату в коммуналке. Алексей принес ведро побелки, Анна сшила занавески из старого парашютного шелка. Роман обрывался на середине фразы: «И когда он закончил белить потолок, он посмотрел на свои испачканные известью руки и понял, что впервые за долгие годы они создают, а не разрушают. Анна подала ему тряпку, и их пальцы…»

Точка. Больше ничего.
— Он не успел, — прошептала Галина Сергеевна. — Инфаркт.
В зале повисло тяжелое, щемящее молчание. Каждый думал о своей незаконченной фразе. Игорь — о своей книге, которую, может, тоже не успеет дописать. Лида — о своей юности, которая только начиналась, и было страшно подумать, чем она закончится. Алексей — о своем проекте, который мог остаться на бумаге. Ольга Петровна — о своей жизни, так похожей на ровную, нескончаемую библиотечную тишину.

— А знаете, — вдруг сказала Лида, нарушая тишину. — Мне кажется, это хорошее место, чтобы остановиться. Они вместе. У них есть комната. И они… касаются пальцами. Все остальное можно додумать.
— Именно, — поддержал ее Игорь. — Исторически достоверный open end. Будущее было туманно. Они его строили сами. Каждый день.
— И они уже не одни, — добавил Алексей, глядя на чертеж своего здания, окруженного деревьями. — У них есть друг друга. Это главная конструкция, которая все держит.

Галина Сергеевна вытерла глаза и посмотрела на них — на старую библиотекаршу, на угрюмого историка, на робкую школьницу и на сосредоточенного архитектора.
— Спасибо вам, — сказала она очень просто. — Теперь я знаю. Это не бред. Это… любовь. Просто любовь. И мне не страшно. Я оставлю рукопись здесь, как вы и предлагали. Пусть хранится. Может, еще кто-нибудь когда-нибудь захочет ее прочитать. Как мы сегодня.

Ольга Петровна взяла стопку листов, нашла чистый листок библиотечного формуляра и наклеила его на папку. В графе «Автор» она вывела: «Неизвестный автор. Сергей Николаевич В. Роман «После дождя». В графе «Примечания» мелким почерком написала: «Прочитано и одобрено к вечному хранению коллективом читателей 17 ноября. Свидетельства прилагаются». И под этим все, включая Лиду, поставили свои подписи. Это был самый неофициальный и самый честный акт приема в фонды за всю историю библиотеки.

Когда расходились, было уже темно. Галина Сергеевна