Тайна романа Лермонтова

солдаты, кроме себя и неприятеля, никого не видят, не знают прогулки вне крепости, а если нужда велит идти за дровами или пищею и кормом, то выходят не иначе, как с вооруженными проводниками» (31).

Об этом говорит Максим Максимыч: «...а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уж где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди — либо аркан на шее, либо пуля в затылке».

Причину поступка Бэлы надо искать в подтексте, исходя ив общей идеи — желания Печорина избавиться от нее. Единственным человеком, который мог убедить Бэлу выйти за крепостной вал, был Печорин. Для успешного осуществления второго заговора ему необходимо было убедить горянку в том, что опасность в лице Казбича миновала. Как он это сделал — можно только предполагать, но то, что он умеет убеждать и внушать нужное поведение — вне сомнения, достаточно вспомнить, как он убедил Азамата предать сестру, так уговорил Максима Максимыча оставить Бэлу в крепости. Вероятно, Печорин сказал Бэле, чтобы она ждала его возвращения с охоты возле речки, после чего они вместе отправятся гулять. А Казбича бояться нечего: раз он не появляется, значит где-нибудь убит. Печорину не составляет труда выдумать какую-нибудь небылицу, чтобы заставить страстно любящую женщину сделать так, как он хочет, например, вывести ее за пределы крепости.

Таким образом, Лермонтов, в случае отсутствия второго заговора, впадает не только в противоречие ситуаций и характеров рассказа, но и к противоречию с собственным методом создания художественных произведений, где «каждая модель доводится в работе до совершенства, до полного воплощения задуманного образа, до чеканной отработки деталей, до полнейшего соответствия частей целому частностей общему» (32). До сих пор не обращали внимания, что части не соответствуют целому, а частности общему. Перед нами альтернатива: или признать повесть сотканной из противоречий и недоразумений, или признать существование второго заговора, который связывает, повесть в композиционное единство, крепит распадающиеся части, приводит в соответствие характеры героев изображаемым ситуациям.

Второй заговор в определенных чертах совпадает с первым:

1. Максим Максимыч выступает источником информации, тем самым подсказывает Печорину замысел заговора.
2. Печорин не посвящает в свою интригу Максима Максимовича. Если о первом заговоре он в силу объективных причин узнаёт, то о втором заговоре он никогда не узнает.
3. Предметом заговора выступает Бэла.

Соответствует ли возможность второго заговора общему тенденции литературы, когда создавалось произведение? Соответствует. Господствующее место в начале девятнадцатого века в литературном движении занимай романтизм. А для этого направления элементы недоговоренности, таинственности были характерны. Писателя этого направления иногда умалчивали о некоторых событиях, чтобы произвести неожиданный эффект на читателя. Таким приемом, например, воспользовался А. Ф. Вельтман в своей романтической повести «Эротида». Его героиня переодеваются в молодого человека, и появляется перед своим возлюбленным в форме офицера. Одновременно она предстает и в образе прекрасной Эмилии. Причем писатель не раскрывает эти перевоплощения до конца повести! Читатель может лишь догадываться об этом по каким-либо художественным деталям.

Роман «Герой нашего времени» безусловно, несет следы романтизма. Споры о жанре |романа до сих пор не прекращаются. Повесть «Бэла» — это своеобразный сплав романтического и реалистического начал.

Если бы второй заговор Печорина удался до конца, то драматизм ситуации был бы снят. По-видимому, Лермонтова не устроила «мягкая» развязка любовного конфликта, и он пошел по линии композиционного углубления. Он сумел создать такую драматическую ситуацию, в которой характеры героев были раскрыты до конца, до их человеческой сущности. Эпизод погони — это кульминация повести. Здесь в стремительности событий каждый из героев показывает, чего он стоит. Этот эпизод повести с наибольшим трудом поддается расшифровке. Причем к окончательному мнению в оценке поведения Печорина мы не придем. Это должен сделать читатель. Мы пока только вправе предложить версии его поведения. Сложным для однозначной оценки окажется и поведение Максима Максимыча.

«К счастию, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе... И наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: «Это Казбич!» Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Вот наконец мы были уж от него на ружейный выстрел; измучена ли была у Казбича лошадь, или хуже наших, только, несмотря на все его старания, она не больно подавалась вперед. Я думаю, в эту минуту он вспомнил своего Карагёза... Смотрю: Печорин на скаку приложился из ружья... «Не стреляйте! — кричу я ему: — берегите заряд; мы и так его догоним». Уж эта-молодежь! вечно некстати горячится... Но выстрел раздался, и пуля перебила заднюю ногу лошади; она сгоряча сделала еще прыжков десять, споткнулась и упала на колени Казбич соскочил, и тогда мы увидели, что он держал «а руках своих женщину, окутанную чадрою... Это была! Бэла... бедная Бэла! Он что-то нам закричал по-своему и занес над нею кинжал... Медлить было нечего: я выстрелил в свою очередь, наудачу; верно, пуля попала ему в плечо, потому что вдруг он опустил руку... Когда дым рассеялся, на земле лежала раненая лошадь, и возле нее Бэла; а Казбич, бросив ружье, по кустарникам, точно кошка, карабкался на утес; хотелось мне его снять оттуда, да не было заряда готового! Мы соскочили с лошадей и кинулись к Бэле. Бедняжка, она лежала неподвижно, и кровь лилась из раны ручьями. Такой злодей: хоть бы в сердце ударил, а то в спину... самый разбойничий удар! Она была без памяти».

Аналитик Печорин во время погони по уровню мышления оказался ниже недалекого» Максима Максимыча! Он даже не захотел прислушаться к совету капитана, а в результате неверно оценил! выгодную ситуацию и выбрал самый неудачный вариант. Где же логика Печорина? Где, правда, характера? Опять противоречие в изображения характера своего героя, в которое впадает Лермонтов? Нелогичность поведения Печорина во время погони очевидна. Э. Герштейн дает эпизоду погони следующую оценку:

«Почему Казбич зарезал Бэлу? Рассказывает Максим Максимыч: «Смотрю: Печорин на скаку приложился из ружья...» «Не стреляйте!» — кричу я ему: — берегите заряд; мы и так его догоним». — Уж эта молодежь! вечно некстати горячится...» Но выстрел раздался... пуля перебила заднюю ногу лошади... Казбич соскочил... нанес над Бэлой кинжал... Таким образом, Печорин, захваченный азартом погони, стал виновником убийства Бэлы. Решающую роль в смерти черкешенки сыграл не случай и не судьба, а оплошность Печорина» (33).

Неужели оплошность совершает тот самый Печорин, который наделен аналитическим умом философа, который, рассчитав действия Грушницкого, становится под его пистолет? Как же так получилось, что человек, умудренный военным опытом, в «деле» не раз бывавший, «некстати горячится» — стреляет раньше времени, хотя отлично видит, что лошадь Казбича скачет медленней, что стоит подождать лишь несколько мгновений и похититель будет наверняка схвачен или убит! Опытный боец в минуту опасности никогда не пойдет на безрассудный риск. Он выберет оптимальный вариант поведения, который должен привести его к успеху, ибо здесь идет речь о жизни и смерти.

Проведем параллель, как Л. Н. Толстой развивает аналогичную ситуацию погони в повести «Хаджи-Мурат». Поставленный в трагическую безысходность Хаджи-Мурат задумывает совершить побег от русских, чтобы «или умереть шли освободить семью» из плена Шамиля. Однажды с четырьмя верными нукерами он отправляется на прогулку. Они едут крупной рысью. Казаки, заподозрив неладное, бросаются за ними.

«Небо было так ясно, воздух так свеж, силы жизни так радостно играли в душе Назарова, когда он, слившись в одно существо с доброю, сильною лошадью, летел по ровной дороге за Хаджи-Муратом, что ему и в голову те приходила возможность чего-нибудь недоброго, печального или страшного. Он радовался тому, что с каждым скоком напирал на Хаджи-Мурата и приближался к нему. Хаджи-Мурат сообразил по топоту крупной лошади казака, приближающегося к нему, что он накоротко должен настигнуть его, и, взявшись правой рукой за пистолет, левой стал слегка сдерживать своего разгорячившегося и слышавшего за собой лошадиный топот кабардинца.
— Нельзя, говорю! — крикнул Назаров, почти равняясь с Хаджи-Муратом и протягивая руку, чтобы схватить за повод его лошадь. Но не успел он схватиться за повод, как раздался выстрел.
— Что ж это ты делаешь? — закричал Назаров, хватаясь за грудь. — Бей их, ребята, — поговорил он и, шатаясь, повалился на луку седла» (34).

Хаджи-Мурат стреляет в Назарова не тогда, когда слышит топот лошади настигающего его казака, хотя он был отличным стрелком, а в момент максимального сближения, когда казак попытался схватить повод его лошади. Реалист Толстой понимает психологию опытного воина. Не стоят сомневаться, что Хаджи-Мурат на месте Печорина повел бы себя так, как советовал Максим Максимыч. Выстрел Печорина можно было бы оправдать, если бы ситуация носила другой характер — дистанция между похитителем и преследователями увеличивалась бы, так например, в эпизоде похищения Азаматом коня Казбича.

Почему Лермонтов отказался, допустим, от такого варианта: возвращаясь с охоты, Печорин и Максим Максимыч вышли наперерез Казбичу, кони их по причине удачной охоты были измучены. Они бросаются в погоню, но расстояние между ними и похитителем растет, Печорин стреляет и перебивает ногу лошади — выстрел, мотивирован, противоречия исключены. Почему же Лермонтов отказался от достаточно простой перестановки композиционных элементов? А может действительно писатель был не взыскателен к своим произведениям, выпуская их в свет незрелыми, недоработанным?

«Для выступления в печати, — писал С. И. Дурылин в книге «Как работал Лермонтов», — Лермонтов дождался наступления совершенной зрелости своего дарования, тех «высших звуков» своей поэзии, которые, по словам Баратынского, «остановила смерть»... Нести неизменно ярмо такого «суда» над собой — есть долг всякого писателя, но ми один из русских писателей «не был таким ревнителем этого долга, как Лермонтов» (35).

Мы категорически не согласны с тем, что величайший мастер пера пишет сцену даже не на уровне посредственного писателя, а на уровне плохого, бесталанного ученика, который совершенно забывает, что