Я решил действовать на упреждение и для начала ответить на «невинный» вопрос пастуха и пастушки без эмоций, без сердца. Но вместо этого вдруг опять закричал:
– Немедленно прекратите! Вы ведёте себя непристойно!
Дафнис и Хлоя не откликнулись, вряд ли они даже слышали меня, увлечённые любовной игрой. Самого страшного порока они ещё не знали, но с каждым поцелуем, с каждым откровенным прикосновением приближались к нему (так или иначе), где-то по-детски наивно, но, к сожалению, неминуемо.
Тут же в помощь им со всех сторон налетели амурчики и давай стрелять в меня своими игрушечными стрелами. Это был их обычный ритуал во время лекции. До чего же милые создания! Не удержался, бегал за ними, якобы выказывая недовольство, но хватая пухлые окружности их задов, пропитанных амброзией, украдкой целовал. Малыши-то они малыши, но своё дело знают…
Обрадованные моими поцелуями, они стали до того громко вопить и трепыхаться, без устали махая своими крылышками, что в конце концов добились-таки своего – привлекли внимание к лекции уже настоящих хищников.
Самым страшным из них и коварным был Зевс. Как только он появлялся на поляне, прятались все. Вот и в этот раз у кого были крылья или четыре ноги незамедлительно спаслись бегством, остальные несчастные просто замерли на месте.
Вовремя окаменевший Сократ всем своим видом теперь виновато извинялся, – он единственный из нас, кто в сложившихся обстоятельствах мог чувствовать себя в безопасности, хотя и относительной.
Первым, на кого упал взор громовержца, был Нарцисс. Однако этот самовлюблённый болван(!) с таким равнодушием посмотрел в ответ, что Зевс принял его за бездушный цветок, росший на поляне, презренное растение, по мнению властителя, существовавшее ради того только, чтобы радовать окрестных нимф или хуже того только – стать пищей для подопечных его охотницы-дочери.
Хлоя… бедняжка, теперь метатель молний изучал её… несчастное создание. «Мелковата, – так он мог подумать, – пусть подрастёт сначала».
Дафнис… что тут скажешь? Юн и красив, как Ганимед. Впору мне было вновь чертить на челе своём две священные буквы, хотя я знал, что и они были бессильны остановить власть Эрота, простирающуюся не только на смертных тварей и людей, но и на тварей(!) бессмертных.
Зевс сделал свой выбор и ринулся к Дафнису…
О, этот божественных размеров фаллос, восставший по велению похоти! Он отнюдь не показался мне символов веры в любовь, нет, это было сущее наказание – орудие пыток из плоти и крови, готовое разорвать бедное тело юноши на две равные половинки от основания ног до головы…
Однако этого не случилось… только потому, что моя молитва немногим ранее была услышана настоящим Богом!
Если вам когда-нибудь (не приведи Господь, конечно) выпадет судьба повстречать истинную хранительницу семейного очага и покровительницу всех матерей, богиню Геру, пожалуйста, первым делом, да не убоитесь и взгляд стыдливый свой обратите на её чресла, ни чем не прикрытые, ни чем не перепоясанные. О, что за гигантская сила таится в этих упоительных чреслах! Кажется иногда, что по крепости своей они не уступили бы каменным жерновам, способным перемолоть у основания своего ни то, что боевой таран, сокрушающий городские стены во время осады, но и величайшую на все времена морскую триеру, крушение которой вы только бы видели!
Видели, видели, как бушевала стихия, как лопались канаты (словно человеческие жилы), как ломались пополам кедровые мачты, как отчаянно возопил капитан вместе со всей своей обречённой командой, когда их буквально проглотила эта бурлящая, пенящаяся между гладких чресл Геры воронка! Омут, способный принять в себя самую необузданную и жестокую власть, которая только возможна на этом свете!
Бедняга Зевс (как не старался он в делах любовных преуспеть!), нет ничего удивительного в том, что ты в панике всё время бежишь от своей сестры, куда угодно, к кому угодно лишь бы не испытывать больше такого страстного для себя унижения.
* * *
Как только Зевс и Гера во взаимном раздражении оставили нас, на поляне тотчас воцарился прежний покой: запели птицы, зажужжали насекомые, вновь разыгрались пухлозадые амурчики, ожил Сократ. Он подошёл ко мне и спросил, что это за заклинание, которое помогло спасти Дафниса.
– Это молитва, – как можно тише сказал я.
– Молитва? Богу? – он удивился. – Какому?
Я хранил молчание, как бы мне в этот миг не хотелось торжествовать! «По крайней мере, не перед Сократом», – решил я.
Очень скоро о том, что произошло на поляне, стало известно всем. Дафнис и Хлоя рассказывали о «ссоре» Зевса и Геры без устали каждому встречному, вовсе не сознавая той опасности, которой только что избежали. Беспечные, они лишь смеялись над неудачей своего любвеобильного бога и сварливостью его ревнивой супруги.
Когда стало ясно, что репутация правящей четы сильно заколебалась, на поляну, обутый в свои крылатые сандалии прибыл Гермес – для дальнейшего разбирательства. Он отвёл меня в укромное место (естественно, это был грот, где беломраморные нимфы и козлоногие сатиры устраивали свои свидания) и стал уже не спрашивать, но допрашивать: кто я и откуда, и как здесь оказался?
Все мои прежние опасения подтвердились. Вскоре к Гермесу присоединился хитроумный Одиссей, предложивший мне для начала натянуть тетиву на свой знаменитый лук. Понятное дело, я отказался.
– Хорошо, – Гермес перешёл к допросу с пристрастием, он взял в руки лиру и стал медленно пальцами перебирать по струнам, вызывая из глубин моей памяти сначала сны, а потом и явь. – С чего всё началось?
– С «невинного» вопроса, – Сократ отвечал за меня, пока я ещё мог сохранять рассудок.
Привели обнимающихся Дафниса и Хлою, заставили повторить «невинный» вопрос.
– Разве они не были парой?! – удивился Гермес.
– Нет, – ответил я.
– То есть, ты хочешь сказать, что твой учитель и эта, как её имя? Всё время забываю…
– Мария Магдалена, – подсказала Хлоя. – Там была ещё другая Мария, Мария Иосифа, но она была матерью учителя, и чтобы их не путали, эту Марию, которая нас интересует, звали Мария Магдалена.
– Я же тебе говорил, – обратился Одиссей к Гермесу, – вся эта история с самого начала мне показалась подозрительной.
– Нет в ней ничего подозрительного, – отринул от меня обвинения Сократ, – наш гость чужеземец, вполне возможно, что у них так принято.
– Не надо со мной хитрить, – предупредил царь Итаки, и у всех на глазах без всякого усилия натянул тугую тетиву на свой лук. – Я странствовал половину своей жизни, я бывал в таких местах, о которых вам не расскажет ни один чужеземец. Так вот, что я вам скажу, любовь есть везде, где есть люди, животные, боги, полубоги, герои! Даже у самых страшных чудовищ есть любовь! И ещё, самое главное, она ничем не отличается, она всегда такая, какая есть.
– Такая, как у них? – я указал на Дафниса и Хлою.
– Они ещё дети, – возразил Одиссей.
– И тем не менее, – я настаивал, – если бы Зевс сегодня овладел Дафнисом, это была бы любовь? И что в таком случае, осталось бы от любви прежней, такой, какая она есть у них сейчас? Её стало бы в два раза больше или, может быть, их сила любви возросла в два раза?!
Сократ схватился за голову (недоучка пифагорейская!).
– Зевс в своём праве, – попытался пресечь крамолу Гермес, но мне было уже всё равно.
– Мой учитель, сын истинного бога, он спас этих детей от насилия, от насилия вашего бога. И это он, мой учитель, любит их, а не ваш кровожадный Зевс!
Птицы вдруг умолкли на поляне, замерли животные, затаились гады, Зефир перестал раздувать свои ноздри, казалось, все хотели послушать, всем хотелось узнать истину...
– Ни стоило этого говорить в нашем присутствии, – тяжело вздохнул Гермес, разрывая своей фразой абсолютную тишину. Его сладкозвучная лира сделал своё дело – мой язык развязался, развязался совсем.
– Смелая речь, ничего не скажешь, – погладил свою остроконечную бородку хитроумный Одиссей.
– Не слушайте его, не слушайте, он несёт вздор, – запричитал Сократ, вступаясь за меня и одновременно критикуя. – Он заблуждается, он перегрелся на солнце. Не бывает такой любви, я же знаю.
Надо признаться, в роли адвоката он выглядел ещё хуже, чем в роли мудреца. Переигрывал.
– Я же знаю, что ничего не знаю! – я не утерпел от соблазна и формально передразнил своего оппонента (или теперь защитника) его же знаменитой фразой.
Из-за моей отповеди и собственного бессилия мудрец лишь вскинул руками и не нашёл ничего лучше, как вновь застыть в каменном изваянии.
– Что ж, нам остаётся выяснить только одно обстоятельство, – вновь взял слово Гермес. – Как ты попал сюда, чужеземец?
– Верхом на орле.
– Так я и знал! – покровитель воров хлопнул в ладоши. – Это всё Прометей, это его рук дело. Не жаль ему своей печени, так он перекладывает вину на других. Чего этот прозорливец добивается?! Желает, чтобы мой грозный отец вырвал у него то, что не доклевал орёл, и съел у всех на глазах?!
Сказанное обладателем крылатых сандалий никому на поляне не понравилось. Даже Сократ, перетекший обратно в живое состояние, недовольно покачивал головой. Безвыходное положение как всегда пришлось исправлять Одиссею.
– Чужеземца следует изгнать, – предложил он, – Зевсу ничего не говорить пока, до поры до времени. Прометей и без того наказан, и наказан, по-моему мнению, чрезмерно.
– Тише, Одиссей, тише, – остановил царя Гермес, – не надо ворошить прошлое, никто от этого не выиграет, поверь.
– Хорошо-хорошо, я позабуду прошлое, как ты мне советуешь. Если хочешь, я позабуду все свои подвиги и странствия, сотру в своей памяти всех женщин и юношей, которых любил, – видимо, божественная лира развязала язык не мне одному, – но только и ты мне ответь, предприимчивый и хитроумный Гермес, как без огня мы сожгли бы Трою?!
* * *
[justify] – Изгнание отсюда не самый плохой выход, – Сократ не оставлял попыток подбодрить меня, пока ложные боги совещались, решая мою