Лекция давно закончилась, а публика всё никак не хотела расходиться: Хлоя кормила из рук небольшую группу оленей, Одиссей учил Дафниса стрелять из лука, Нарцисс мастурбировал, – все занимались своими привычными делами.
– Онанист! Онанист! – налетели на рукоблудника амурчики.
Хочешь, не хочешь – тут уже и мне пришлось вступиться за себя:
– Что ты сказал, Сократ?
– Я сказал, что это ли не ад, – жить безобразному старику вечно… (пауза) …в этом цветущем мире чувственных желаний и страстей?
– Так это ад?! – не сказать, что я был сильно удивлён, скорее преисподняя представлялась мне немного иначе (или даже совсем иначе), одним словом, по-другому.
– Сколько ещё нужно мучить себя и заставлять страдать других?! – я думал, собеседник мой сокрушается по поводу своей судьбы, а он, возьми вдруг, и неожиданно для меня смени направление дискуссии. – Поверь, чужеземец, всем нам (да и тебе) станет от этого только легче. Лекция скоро начнётся… (как начнётся, если она только что закончилась?!)… все ждут, ждут от тебя подвига (какого ещё подвига?!) ждут, что ты ответишь на самый главный для тебя и для всех нас вопрос (я ждал его и боялся!).
.
И действительно, на поляну в преддверии долгожданного оглашения приговора прибывали всё новые и новые слушатели.
Я видел многих проходящих мимо меня: видел кентавров, видел грифонов, видел змееликих медуз, видел людей (обычных пастухов и крестьян, но видел и героев, опоясанных мечами, видел бесстрашных мореплавателей и гордых царей), видел полубогов (Геракл, одетый в львиную шкуру, шёл совершить свой тринадцатый подвиг), видел богов (Дионис пил вино из кувшина прямо перед началом лекции, жестокосердный Арес в блестящих доспехах уже занял место подле себя для своей любовницы)...
– Скажи, Сократ, ты друг мне?! – закричал я в отчаянии.
– Сократ – твой друг, но истина дороже…
– Сама Афродита здесь! – воскликнул кто-то и тут же окаменел, поражённый её красотой.
Это она – она тоже была здесь.
* * *
Почему я не окаменел тогда?
Как бы ни были наивны Дафнис и Хлоя, но они оказались абсолютно правы. Это тот самый вопрос, который и нам с братьями не давал покоя, который, в конце концов, и привёл меня сюда, в это странное место…
Симон с Иоанном только и спрашивали, стоило нам остаться без учителя, зачем он всюду таскает её за собой, для какой такой надобности? Проклятый Иуда только хихикал, «понятно для какой такой надобности», подначивал своим мерзким голоском. Он во всём виноват, Иуда! Он – единственный из нас не верил, что учитель наш – сын божий, рождённый от беспорочного зачатия девой по имени Мария. И, как нарочно, эту деву, женщину (не знаю!), которую учитель не смел прогнать от себя, тоже звали Марией. Вот мы, чтобы не путаться, и добавили к ней прозвище Магдалена, потому что волосы у неё были вьющиеся, колечками, как у молодой здоровой овцы.
– Иди, посмотри, что они там делают, – этот мерзкий голос Иудин каждую ночь перед сном сыпал и сыпал мне на рану соль.
– Почему я? – мне вовсе не хотелось идти.
Подспудно я боялся, что Иуда окажется прав. Он раздражал меня всегда тем, что как будто видел человека насквозь, особенно там, где таилась его порочная сторона.
– Ты же первый с неё глаз не сводишь, – упрекнул меня Иуда.
И был отчасти прав: от опостылевших братьев у меня уже давно рябило в глазах, и только поэтому (убеждал я самого себя) мой взор так долго задерживался на той, кто хоть как-то от них отличался.
– Не пойду, – я, как мог, боролся с искушением. – Верить учителю, – вот что мы должны.
– А я тебе говорю, иди, – настаивал Иуда, – и увидишь там, что и должен увидеть?
– Что?
– Непотребство, что! Заодно запишешь за своим учителем, какие притчи он ей рассказывает наедине. – И засмеялся так противно. – Разве не твоё это предназначение – всё записывать за учителем?
Я действительно так делал – записывал всё за учителем, а когда братья, издеваясь, спрашивали, зачем я так грубо льщу наставнику нашему, с достоинством отвечал: «чтобы однажды мёртвые свидетели оказались правдивее живых».
В общем, он уязвил меня, и я пошёл – пошёл с единственной целью, чтобы только уличить поганого Иуду во лжи. В вере я не усомнился, клянусь!
Даже когда тайно подкрался к их маленькой уютной палатке, стоящей от нашего большого шатра (где ночевало 12) в некотором отдалении, не сомневался даже когда аккуратно ножом, одолженным у того же Иуды, проделал небольшую прореху...
Что я увидел? Как и полагается, тьму в начале, а потом свет, тусклый, он едва забрезжил, а потом разгорелся понемногу, рассеяв мрак. Это Мария Магдалена зажгла небольшой масляный светильник. Первое, что предстало моего взору, была тощая длинная спина учителя в жёлтом дорожном хитоне (он не разоблачался на ночь), он сидел на коленях и молился.
– О чём ты просишь на этот раз отца нашего? – голос был незнакомый. А может быть, мне показалось: в нашем присутствии Мария говорила мало, чтобы её понимать, нам не нужны были слова...
– Я молю Господа нашего укрепить веру учеников моих в страшный час испытаний.
– Ты сомневаешься во всех или только в ком-то из них?
– Нет, ни в одном, – жёлтая спина учителя даже не дрогнула, когда две обнажённые руки, как два змея, окольцованные медными браслетами, оплели её. – Однако мысли их путаны, особенно того, что касается Царствия небесного. Мне кажется, они понимают его превратно. Так Иоанн и Симон всё время спорят, кому из них сидеть по правую руку от меня за столом, а кому по левую…
– Хочешь, я буду сидеть по левую твою руку? – я слышал её вкрадчивый голос, но вряд ли уже понимал, о чём она говорит.
В тот момент в прорехе палатки я в первый и в последний раз увидел её нагую, без всякой одежды, только в браслетах, и весь остальной мир как будто перестал для меня существовать. Прекрасный облик нашей верной спутницы так очаровал меня, что я вовсе позабыл об учителе, которого она продолжала непристойно обнимать.
Мне мерещилось только, как два змея будто забрались ему (а может быть и мне заодно) под платье… Вероятно, чтобы найти там третьего – вялого почти мёртвого бездыханного змеёныша, который, впрочем, от прикосновений двух змеев вдруг ожил, окреп и с неимоверной силой опрокинул вдруг этот мир на спину, а затем, вонзившись в него, разорвал на две половинки: на царство земное корыстное и на Царствие небесное благодатное!..
Когда наваждение исчезло, я вновь увидел учителя в том же желтом дорожном хитоне, сидящим на коленях и молящимся, он не шевелился. Тогда Мария отлипла от него и легла на спину, широко расставив ноги ровно перед моим немигающим оком.
«Так чего ты ждёшь? – на этот раз сладкий голос Марии я услышал не в палатке, а у себя в голове. – Чего ты боишься? Войди и возлежи со мной, твой учитель и слова не скажет. Твой учитель слаб, он теряет веру, он скоро умрёт».
Я не мог пошевелиться и почему-то сразу вспомнил всю свою жизнь до призвания, когда был презрен людьми и по той же самой причине сказочно богат. За свои подлые деньги, добываемые мытарством, я мог позволить себе любую прихоть: в постели моей спали и девственницы, и юные мальчики, и уродцы всех мастей, но никого и никогда я не мог возжелать так страстно, как в ту ночь сестру нашу…
Одновременные страх и вожделение сковали меня: я не вошёл в палатку, но и не вернулся к братьям. Не наслаждаться её наготой было для глаз моих уже невозможным.
– Хочешь, я покажу тебе их сны? – вторя сладким речам, руки-змеи Марии разглаживали колечки влажных волос между собственных ног.
– Пока человек спит, он гуляет по аду, и нет его вины в том, что он там видит, – ответила, не поворачиваясь, жёлтая спина учителя.
Я сплю, сплю! – благословенный, он дал мне надежду на спасение. – Надо только проснуться и желательно до рассвета, чтобы не упрекнули братья, чтобы этот гнусный Иуда подло не ухмылялся…
Иуда! Проклятый Иуда! Это он дал мне нож, и теперь острие его впилось мне в ладонь. Нет, это не сон, боль и кровь стали тому свидетелями.
– Вера в собственную непогрешимость – это ловушка, которая, в конце концов, вас всех и погубит. – Мария до сих пор не меняла своей позы, позволяя змеям своим заползать всё глубже и глубже в лоно её. – Очень скоро они отрекутся от тебя, все до единого.
– Не смей так говорить! – жёлтая спина, остававшаяся глухой к нежным прикосновениям, на этот раз вздрогнула (!) всего лишь от нескольких пустых (на мой взгляд) женских слов. – Ты не можешь знать этого наверняка.
–Хочешь, скажу, кто будет первым, а кто последним?
– Не смей! Я запрещаю тебе! – никогда я не слышал учителя таким разгневанным.
Но едва Иисус обернулся и увидел Марию, занимающуюся непристойным, он тотчас улыбнулся той своей доброй (и одновременно снисходительной) улыбкой, которой всегда одаривал нас:
– Ну зачем ты это делаешь, Мария Магдалена? Ведь я знаю, кто ты на самом деле. Ни имя моей матери, ни твой женский облик не смогут меня обмануть. Однажды в пустыне я уже сказал тебе «нет», так чего ты добиваешься? Здесь никого нет, кроме нас, так для кого ты …?
И тут наш прозорливый учитель всё понял. Улыбка медленно сошла с уст его, а глаза обратились ровно туда, где была прореха души моей.
– Кто здесь из учеников моих!? – воскликнул он. – Это ты, Матфей?!
Учитель никак не мог видеть меня за тканью палатки, но он уже знал, знал без всякой подсказки, что первым из 12, кто не выдержит испытания верой, буду я. Ни Иуда, ни Симон, ни Иоанн, нет, этим навсегда несчастным, навсегда презренным буду я, бывший мытарь Матфей.
И тогда я побежал от них прочь: от преданного учителя своего, от Марии Магдалены, чья власть надо мной оказалась сильнее веры, и от ненавистных братьев своих.
Я бежал – сначала во тьме, затем бежал, несмотря на полуденный зной, бежал, не останавливаясь, куда глаза глядят: с одной дороги переходил на другую; прибивался то к одному каравану, то шёл с другим; входя в морском порту на корабль, я уже знал, что по прибытии буду искать другой. Сколько же воды утекло под рулями быстроходных триер?!
[justify]…пока последняя из них не потерпела крушения, и