В безбожной стране.

Семен  Александрович  Победоносцев  вышел  ранним  росистым  утром  на  крыльцо  избы, несколько  раз  перекрестился  на  родную  полуразрушенную  церковь  -  сруб  у  церкви рассохся, окна  перекосило, на  куполе  видны  были  уже  проплешины  ржавчины; храм  никто   и   не  собирался  ремонтировать: ни  епархия, ни  местные  власти, ни  уехавшие  отсюда  в  город, так    приход, в  сущности, стал  мертвым. Народ  из  окрестных  сел   в  церкви   появлялся  только  на  Пасху, да  и  то  немногие.
   Давно  прошли  те  времена, когда  в  городе  не  было  храма, и  все  горожане  ездили  молиться  сюда. Теперь  же  церковь  медленно  и  верно  умирала, как  и  старушки, любившие  молиться  в  ней. Семен  Александрович  поставил  чемодан  и, радужно  улыбаясь, попрощался  с  женой  и  детишками: «Авось, вам  гостинец  с  Москвы  привезу».
   На  древнем  молоковозе  Семен  Александрович  два  часа  добирался  до  города  по  плохой  гравийке, на  вокзале  взял  билет  и, проспав  ночь, утром  уже  видел  за  окном  не  родные  угрюмые  еловые  и  хвойные  леса, а  все  поля, поля, редкие  деревья.
   Села  здесь  были  гораздо  богаче, чем  на  Урале, кирпичные  дома  преобладали, даже  заборы  в  некоторых  домах  белели  кирпичом, но  это  богатство  казалось: все  это  было  построено  еще  при  Брежневе, когда  стройматериалы  стоили  страшно  дешево.
   Попутчики, садившиеся  в  пассажирский  на  малых  станциях, все  жаловались  друг  другу  на  нищету, на  произвол   и  издевательства  своих  начальников, на  низкие  зарплаты, на  то, что  сами  начальники  получают  миллионы, а  рабочим  платят  по  три  тысячи: « Короче, бери  веревку, и  вешайся!»Все  говорили, что  страной  правят  теперь  одни  бандиты  и  горлопаны, а  на  простых  людей, на  их  зарплаты  всем  сытым  в  Москве  совершенно  плевать.
   С  одной  из  этих  женщин, Вероникой, одетой  в  яркую  японскую  старую  куртку, ехал  уже  Семен  Александрович  до  самой  Москвы.
   - А  что  у  вас  в  сумке? Небось, грибы  да  соленья   в  Москву  родне?- просто  спросила  она, лузгая  семечки, глядя  на  сумку  Семена  Александровича.
   - Это  мои  произведения. Я  их  везу  в  Москву, - пояснил   Семен  Александрович, поглаживая  редкую  и  некрасивую  бороденку.
 - Ай! – всплеснула   руками  Вероника. –  Как  интересно! Впервые  вижу  вживую  поэта!
 - Я  не  поэт. Это, скорее, жизнеописание. Я  пишу  прозу.
 - Жизнеописание? Чье?
 - Одного  моего  хорошего  друга.
 - Как  интересно! А  … интересно?
 - Еще  бы! Мой  друг  не  простой  человек. Он  иеромонах. Служит  в  нашей  церкви  много  лет. Никогда  не  ездит  ни  в  город, ни  в  райцентр. Всегда  посылает  кого-то. Домик  у  него  и  то  за  селом. Приезжают  к  нему  многие  церковные  люди  отовсюду. Пустынник. Отшельник.
 - Пустынник…Отшельник…- Задумавшись,  повторила  Вероника  так, что  было  видно, что  она  ничего  не  поняла.
   Через  минуту  Вероника  читала  рукописи, напечатанные  на  древней  машинке. Семен  Александрович, чтобы  ей  не  мешать, вышел  в  тамбур  и  закурил  «Беломор», глядя  сквозь  запотевшие  стекла  на  те  же  пустые  поля, смотрел  на  грозные  серые  драконы  облаков, на  мокрые  деревни, которых  грызли  и  грызли, ярясь, эти  серые  драконы.
  Все  и  вся  тонуло  в  серой  грязи.  Грязь  лежала  повсюду: на  асфальте, на  замызганных  легковушках, на  коровах, мычащих  у  переезда  под  дождем, грязно  было  у  двухэтажных  кирпичных  домов  в  поселках, у  колонки, где  утопая  в  воде  и  жиже,  бабы  набирали  в  ведра  воду. И  тогда  Семену  Александровичу  казалось, что  и  в  жизни  этих  грязных, забытых  мест  все  вот  так  же  грязно, сыро  и  неуютно – и  лица, и, очевидно, усталые  души   вон  тех  мужиков  у  самосвала. Грязными  и  жуткими  были   и  споры   двух  лоточниц, ругавшихся  на  станции  за  пассажира.
     В  Москве  у  вокзала  тоже  казалось  грязно  от  луж  и  дождя. Но, выйдя  на  площадь, Семен  Александрович   увидел, как  высоко  и  чисто  стало  от  нездешнего солнечного  луча   на  куполе  далекой  церковки, чисты  и  высоки   засияли  там  стекла  многоэтажек, и  почему-то  вдруг  показалось, что  все  будет  хорошо, как  много  лет  кричат  по  радио.
   Тем  не  менее   внизу  в  соляровой  густой  серой  мути, чадили  и  чадили  всюду  по  Москве  страшные  машины-грузовичищи, никогда  не  виданные  вьявь  Семеном  Александровичем,  и  виденные  только  по  телевизору  какие-то  странные  молодые  люди  стояли  тут  рядом  толпой, плевались, пили  пиво, курили  какие-то  необычные  длинные  черные  сигареты, чадили  и  дико  кричали  на  новом  модном  языке: « Клевая  пруха! Конкретно  оттопыримся!»
    После  долгой  безвыездной  жизни  в  глуши, в  лесах, в  тишине   тут  в  огромном  городе  все  было   неестественным, жутким, нечеловеческим – как  в  аду  для  новоприбывшего. Копоть, гарь, едкий  воздух, шум, грохот, миллионы  ног  и  рук, свист, всполохи  электросварки, дантовские   образы  южан  в  кожаных  курках, кричавших  и  гоготавших  как  гуси  на  своем  наречии – все  сразу  напомнило  Семену  Александровичу  сам  ад, виденный  им  много  раз  на  древней  иконе  в  их  церкви – тот  самый  невообразимый, многолюдный, кричащий  и  стонущий  черный  тартар, где  все  спорят, кричат, дерутся  друг  с  другом, языки, пальцы, когти, мордища, гримасы,огонь, грохот, борьба  за  лучшее  место.
    Семен  Александрович  сразу  же  поехал  в  редакцию  крупного  литературного  журнала. За  большим  столом, где  ревел  компьютер, ревел  ксерокс, ревело  где-то  далеко  радио, восседал  странный  человечек, у  которого, казалось, лысая  голова  превосходит  все  тело. На  Семена  Александровича  он  даже  не  взглянул, смотря  то  в  компьютер, то  в  горы  бумаг  вокруг.
- Что  у  вас? – спросил  он  таким  тоном, словно  у  него  вся  Россия  ежедневно  стоит  с  рукописями. «В  принципе, это  так  и  есть, - подумал  Семен  Александрович, - ведь  именно  не  кто  иной, не  творец, не  талант, не  какой-нибудь  Сытин, а  именно  мелкий  литконсультант  литжурнала  теперь - главнейшая  фигура  в  русской  литературе. Именно  они  решают, пустить   к  народу  нового  Пушкина, Достоевского  или  уж, на  худой  конец, какого-нибудь  там  Ильфа  с  Петровым.»
    «Литконсультант – сейчас ( вот  поганые  времена  для  таланта!)  главнее   и  значимей,гораздо  слышнее   в  литературе, чем  сам  новый  Пушкин  или  Державин.- думал  Семен  Александрович.- Кто  знает, может  быть, литконсультант  уже  много  раз  втуне  ото  всех, инкогнито, черная  маска, человек  без  лица, тихая  сапа  зарезал  и  замолчал  за  много  лет  не  одного  Некрасова  или  Гончарова! Вот  уж  кто, а  именно   этот  многочисленный   инкогнито  литконсультант, он  и   будет  отвечать  перед  Богом  на  том  свете  за  то, что  нет  хороших  поэтов  и  писателей -  по  полной  катушке! За  всю  русскую  литературу, за  все  убиенные  им  души. Ах, Боже  ты  мой, какие  уроны  и  бреши  нанесли  храму  русской  культуры  именно   проныры-литконсультанты! О  том  ведают  только  сами  начала, власти, силы, правящие  горькими   и   неведомыми   никому   судьбами  отвергнутых  и  убитых  именно литконсультантщиной  русских  поэтов  и  писателей. А  мы  узнаем  все  об   этой  великой  тайне   только  на  страшном  суде  Христовом, и  не  ранее! Ибо  тайна  сия, воистину, велика  есть!И  сидит  себе  этакий  литконсультант, пустопорожняя  голова, где  свищет  черт, и  швыряет  рукописи  себе  направо- налево! Направо  по  своему  дурновкусию  модных  современных  авторов  - пиф-паф, бытовые  проблемы  столичных, мелкотемье, мещанские  заморочки  вокруг  московских  проблемочек  на  этажах, как-то  какого-то  Курзика, Редуктора, Пусака, Юргана,   а  налево   всю  широкую  Россию: Семенова, Есенина, Анненского, Блока, Кольцова, Гончарова, Пушкина,  Щедрина, Чехова! Ать- два! Ать-два! И  того  не  ведает, хитрая  душонка, что  кроме  низинной  Москвы, Одессы,  есть  еще  на  свете  Урал, Саяны, какое-нибудь  Васильевское, где  живет  вся  Россия, а, кроме  того, еще, в  конце  концов,  вовсе  и  Аннапурна, Лхоцзе, Джомолунгма  и  узел  гор  Гармо, куда  ни  один   литературный  торгаш  с   Привоза  со  своей  протухшей  селедкой, выдаваемой  за  первую  свежесть, никогда  не  сунется – кишка  тонка, таланта  нет, элиты  нет  и  никогда  и  не  будет, духа  нет, горнего  нет  и  ни  у  кого  из  литусовки  и  не  было, а  есть  только  зависть  и  плагиатство, жуткое  сребролюбие  и  самомнение,  зубовный  скрип,  скрип  и  подтасовка  фактов. Рассказать  бы  о  том  Николаю  Васильевичу! А, впрочем, он  и  сам- то  все  сверху  видит – насквозь! Эх,  и  хотел  бы  я  поглядеть  на  лютый  смертный  час  литконсультанта! До  чего  премилая  картина!( поскольку  все  считают, что  на  свете  теперь  нету  справедливости!) А  вы, вы, вон  тот  господинчик  от  литературной  критики, тот  вон  либералишко, а   вы  часом  не  бывали  при  кончине  литконсультанта, а, эй?
   Но – нет  ответа…молчит, все  молчит  беззаботная  литературная   тусовочная   Москва  и  Питер……Молчат   заправилы  России, никем  туда, в  храм  Музы, не  званные.
   А  откройте-ка  любой  литжурнал: большинство  нынешних,  на  слуху,   даже  при  советской  власти,  погнали  бы  поганой  метлой – хотя  бы  и  за  сплошное  мещанство, которого  уж  истинные  марксисты-то  терпеть  не  могли  в  стихах, повестях  и  романах! Да  что  там, коммунисты!
   В  вечности  есть  иные  цензоры, есть – истинные, на  небесах  Мойры, дающие  славу  в  веках  только  тем, кто  ее  заслуживает – и  вовсе  не  по  Букерам  или  литпремиям  имени  какого-нибудь  Ширкина! Вот  уж  какой  хохот  и  радость  из  бездны  чертиная  стоит  и  сейчас,  и  тогда, когда  скопытится, наконец, очередной  литконсультантишко !На  его  место  заступает  тут  же  новый  синекур – и  вновь  вся  Россия, глупая, шлет  ему  свои  рукописи!»
 - Что  у  вас? – опять  спросило  яйцо  с  маленькими  холеными  ручками.
 -  Я  привез  рукописи, прозу. Хотелось  бы, чтобы  вся  редакция  ознакомилась.
-  Вся  редакция?- переспросило  яйцо  заинтересованно  и   наконец  подняло  на  посетителя  глазки  и  потерло  их .- Так  о  чем  ваши  произведения?
- Они  о  деревне, об отшельнике.
- Вот  как! Что  ж, посмотрим, посмотрим. Ну  что  ж, оставьте  у  нас, посмотрим…Заходите  через  неделю.
- А  как  вас  зовут? К  кому  мне  обратиться?
- Моя  фамилия  Швец. Литконсультант.
 Семен  Александрович  кивнул,  вышел  на  улицу  и  двинулся  к  двоюродной  сестре. Грохот  и  шум  и  не  думали  стихать  и  к  ночи. Ночью  Москва  с  десятого  этажа  еще  больше  казалась  адом. Царила  полная  красная  луна – как  топка  огромной  печи. Листья  на  деревьях  почти  увяли  от  многодневной  жары, даже  дождик  не  помог, внизу  ревели  сигнализации, так  же  ревел  компьютер  у  сына  сестры, внутри  бегали  многочисленные  бесы, стреляли, царила  вечная  кровь  и  звездная  война. Ревел  и  муж  сестры, то  и  дело  входя на  кухню.
    Вновь  и  вновь  выходил  Семен  Александрович  на  балкон, отдышаться. На  балконе  Москва  походила  на  тысячерукого  Шиву, на   огненное  паучище, на   инфракрасные  пещеры  огня.
   На  кухне  за  дорогими  яствами  и  колбасой  за  600  рублей  говорили   все   то  же  ничего  не  значащее, не  интересное, скучное, давно  всем  надоевшее  и  всем  известное  -  как  и  по  телепрограмме. Было  душно  и  тяжко  дышать  и  от  жары, и  от  скуки  жизни, так  что  Семен  Александрович  побыстрее  ретировался  спать.
    Он  долго  ворочался  от  жуткой  головной  боли. Во