преисподнюю, а обратно хода никому нет и быть не может. Люди обречены туда падать, в крайнем случае, своим ходом спускаться, держась за стенку. Если всё-таки достаётся падение, то вопрос упирается лишь в то – как именно они упадут в эту с рождения уготованную им бездну: отвесно, даже не пытаясь за что-либо зацепиться и замедлить слишком стремительное вертикальное обрушение, или всё-таки по наклонной, как на саночках с горки. В последнем случае хотя бы остаётся возможность изменить градус наклона того спуска. Быстро человек туда соскользнёт или будет съезжать долго, иногда мучительно, а когда и с некоторыми остановками хотя бы для перевода сбитого дыхания. Кроме того снижаться можно и кругами, к примеру, в неспешном штопоре или медленно теряя высоту, по припортовой глиссаде, строго ориентируясь на посадочные огни преисподней. Естественно с выпуском закрылков и шасси, чтобы всё как положено. С подачей трапа. Встречающим Люцифером с цветами и его суккубами, скандирующими вдоль ковровой дорожки: «Добро пожаловать в ад!».
Биографами «сих великих мира сего» иногда считается, что игровой абстинентный синдром у всех без исключения гениев является маркером их гениальности, её своеобразным триггером, стартером и соответственно самой судьбой. А потом и роковой Пиковой Дамой. В таком случае окончательное решение остаётся за тем, каким получится уход на тот свет. Это зависит исключительно от внешнего случая, от конкретных обстоятельств игры, от закона случайных чисел, от теории вероятности. Поэтому вопрос детерминации, обусловленности последнего шага гениев в небытие всегда остаётся открытым: как именно они сходят в свою персональную геенну - сравнительно благополучно, по наклонной медленно сползают туда или же срываются отвесно, словно бы внезапно оступившись. И тогда мгновенно, буквально на ровном месте мгновенно канут в него. На исчезающих витках финала такое зависит конечно не от них, а исключительно тех преисподних диспетчеров, кто управлял и управляет всё-таки попавшейся им судьбой необычного человека. Выбросить ему навстречу гигантский протуберанец ада и так сбить, чтобы уж наверняка.
Всенародную славу несчастным гениям иногда парадоксально запускала именно такая, отвесная, стремглав пропадающая, откровенно «заячья смерть» Икаров сбитых на подлёте к солнцу, без которой судьбе гения бывало просто никуда, иначе не прославиться. Главнее главного всегда становится правильно умереть, чтобы наверняка запустить себе посмертную славу. И гении противоположного склада, которые слишком долго сражались с судьбою, методично изматывая свою смерть и медленно уходя в неё, всё же не вызывали столько боли, сострадания и жалости к себе и потому не настолько врезались в память поколений, как трагически ушедшие. Главное для гения - насколько трагически ему умереть! Чем трагичнее, тем дольше останется в памяти потомков! Как Пушкин и Есенин.
С помощью лучшего пикирующего отвеса - «игрового похмелья» и «случайного», то есть, почти мгновенного катастрофического конца, асоциальные носители любого таланта могли стремительно эволюционировать даже в общепризнанных пророков. Чрезмерная мужественность, порядочность и эксцентричный ум никогда не служили предметом всеобщего поклонения. Зато всевозможные пороки, деньги, карты, любые мании и обязательная личная катастрофа под занавес – вот это совсем другое дело. Они всегда вызывали в порочных массах самое горячее сочувствие и соответственно славу. «Поглядите, да он же такой, как мы, никакой, а вот поди ж ты, как выбился! Стало быть, и мы сможем!». Нет, не сможете! Недостаточно гадки!
Пушкин, признавая вот такую свою полную личностную ничтожность, бывало, шёл в наступление на тех правдорубов из обывателей, кто выискивает в фактах биографии великого человека свидетельства его подлости и ничтожности: «Всё выискиваете?! Врёте, подлецы, он и вправду подл и ничтожен, да! Но не так, как вы, а иначе!». И ад для нас, гениев, «как бы дрянных человечишек», мол, предусмотрен решительно иной, чем для вас, благородных и высокочтимых тихушников, никуда не годных распутников и мошенников. Хотя бы потому, что долго мы с преисподней внутри себя не торгуемся и не валандаемся, а сразу ставим её к себе на службу, используем на всю катушку. Может быть, как раз потому что сызмала и твёрдо знаем: в аду более чем где-либо ещё ценятся столь высокопродуктивные сущности, как мы, подлинные гении. А не такие, вроде вас, тупые и от этого несмолкающие цикады бессмысленных удовольствий, бесконечно переводящие всё подряд в навоз собственных статусных блаженств и самодовольно трещащие об этом на всех углах и кочках самими же и создаваемого такого же, действительно во всех отношениях животного «общественного мнения». Потому что, как сказал Христос, «ад - это мы», трескучие цикады, забивающие внутреннюю пустоту внешними впечатлениями!
