Анисион.
- Тот, откуда пришли они, - указал на Крэгволота и Аманду Сиццон. – Тот, откуда пришёл другой ты и другой Джо.
- Другой я… И что же это за мир? Зачем нам в него попадать?
- Что из себя представляет он, я не знаю. Возможно, что-то вспомнят Крэг и Аманда…
Некоторое время стояло молчание, треском костра наполняемое. А потом Аманда заговорила:
- Видела я землю цветущую: на вид обычную, но духа иного… Будто бы слышала дыхание её… как после дождя живительного открываются поры её, слышала. Всего на ней было в изобилии: солнца и дождя всегда и в любую пору хватало. Но людей едва замечала я… больше чувствовала… Казалось, незаметно жизнь их проходит, как незаметны они сами.
На миг расширились глаза Аманды:
- После того очутилась я там, как сквозь землю провалилась.
Задумчиво улыбнулась она:
- Выходит, сквозь одну землю надобно было провалиться, чтобы на другую ступить.
Снова расширились её глаза – ещё вспомнила:
- Это точно остров был… остров посреди поля чёрного, бескрайнего. Четыре валуна огромных стояли там, - будто бы небо тяжёлое подпирали. А из неба зубья ядовитые к земле тянулись… Выйдя в поле, каждый со своей стороны, мы и встретились. Старик… - и тут на Джо устремила она взор, - старик, у которого лошадь с телегою была, молча предложил нам путь вместе с ним продолжить… И так же, молча, все согласились. Только недолгим путь оказался. Какая-то сила вытолкнула нас из того мира… подобно тому, как вода выталкивает лёгкие тела на поверхность…
- Я тоже в том сне колдовском будто в землю проваливалась… - через некоторое время тихо произнёс её же голос, только по другую сторону костра.
- Ты сказала: люди на той земле незаметны были… Что это значит? – спросил Анисион.
- Они словно проживали один и тот же день - без разнообразия в делах, без воли к чему-либо иному… Впрочем, я не уверена… - ответила Аманда.
- До недавней поры не переставал думать о том, что кто-то преследует меня… Это почти всё, что знал я и что осмыслить пытался, - начал Крэгволот. – Но теперь, во время рассказа Аманды, припомнилось кой-что… как очнулся в тот момент, когда едва не утонул… Башня, в которой я находился, срок заточения отбывая, сверху водой наполнялась… и эта вода, что на самом деле не являлась водою, а чем-то тёмным и густым, могла либо погибелью моей стать, либо свободой… Мне посчастливилось выплыть на поверхность. А там… все земли были затоплены, вокруг не было ничего, кроме воды. Но, похоже, освобождение моё в этом и заключалось. Течение подхватило меня, я поплыл: неведомо куда и зачем… Вода становилась всё чище… Я плыл, - пока бескрайность не превратилась в реку с берегами, с живыми такими, расписными берегами, на которых были люди… Последние поначалу не вызывали у меня интереса, но затем я подумал: почему бы не жить среди них, не жить так, как они: легко и беззаботно? Однако продолжал плыть, решив, должно быть, что для такой жизни – ввиду силы своей и роста – не сгожусь. В итоге, вышел я из воды, лишь когда на мелководье оказался, где река до ручья сужалась, а ручей, недолгий путь проделывая, в чёрное поле врезался, над которым туман, белый и перистый, как облака, стелился. В тумане лошадь с телегою стояла, а в телеге старик сидел. Там мы все и встретились…
- Я тоже в том сне колдовском не утонул едва, - через некоторое время его же голос произнёс – только по другую сторону костра. – И тоже в башне, а стало быть, не в воде вовсе, а в прошлом своём: тёмном и вязком, как трясина болотная.
- Так что же всё это значит? – вопросил у всех Анисион.
- Не иначе, там, на болотах, случилось каждому из вас между жизнью и смертью оказаться. Тогда и раздвоились вы, и в двух мирах зажили, по эту сторону болот и по ту; ну а потом, когда мир другой вас, точно тела чужеродные, отторгнул, вместе по эту сторону, - дал ответ Сиццон.
- И что же… теперь, выходит, надобно это исправить? Но исправить что?.. – Анисион весь в вопрос превратился.
На сей раз приятель Сиццона, Вассон, ему ответил:
- Вероятно, нет беды в случившемся с вами. Но беда может ждать нас всех впереди, ежели не замечать того, что происходит.
- А происходит то, что мир вокруг меняется. Трудно этого не заметить. Люди заболевают обычной, на первый взгляд, болезнью, а к следующему дню помнить себя перестают: будучи уже здоровыми на вид, в себя постоянно погружены, одни и те же дела делают иль вовсе без дел время проводят. – Рамиль досказал и с Амандой и Крэгволотом многозначительно переглянулся.
- Опричь того, сама земля неспокойна: всё больше в последние дни несчастий, со стихиями связанных, происходит, - Вассон ещё добавил.
- И когда же в путь? – спросил тогда Анисион.
Затишье наступило, в котором ждали, что старик Джо скажет, чей дом от Вальховы далеко находился. И Джо сказал:
- Успею ещё домой вернуться. Главное, что есть кому за хозяйством приглядеть.
Сказав, кубок с вином поднял.
- На рассвете выдвинемся, - спокойно и уверенно после его слов Крэгволот на вопрос Анисиона ответил.
На том они и порешили.
Пока друзья отдыхали с дороги, Анисион к себе домой отправился – на дальнюю окраину Вальховы. В пути случилось ему прислушаться к разговору чьему-то странному, тревожному, речь в котором о неких трёх мужиках загадочных шла и, по подозрению его, о нём самом и в конце которого слова прозвучали: «Не удивлюся, ежели и нынеча младой тот в закуте сидит». Случилось по взбугренным и треснутым частям мостовой пройти да по нижнему граду подтопленному, увидать дома полуразрушенные, горожан лица хмурые и несчастные - и в раздумья оттого погрузиться, в воспоминания: «Вот что значит: земля неспокойною стала… Сотрясало ль её прежде когда-нибудь?.. Выходило ль так море из берегов?.. Было такое… но давным-давно (мать рассказывала) и, кажется, всего-то один раз… А что же мой дом?..»
Приблизившись к дому своему, одному из самых больших и примечательных в округе, десяток лет тому отцом-мореплавателем построенному, молодец, с волнением оглядев его, весь в слух обратился. Всё цело вроде как, и тишина окрест стоит умиротворённая… Вдоль стен двинулся, останавливаясь и в каждое окно заглядывая. В спальном окне – последнем перед крыльцом – мать увидал: седая вся и растрёпанная, сидит на диване спиною к нему, вперёд-назад чуть покачивается и кулачки худенькие при этом сжимает-разжимает… Непроизвольно слёзы у Анисиона потекли. Хотел было в дом к ней броситься, но тут голос мужской до него донёсся, а после сразу второй и третий. Заколебался он между «ворваться и мужиков гнать прочь» и «послушать сперва, о чём говорят». Заглянув за угол дома, обнаружил, что окно кухни, через которое голоса на улицу несутся, приоткрыто, и послушать решил.
- На что тебе это, Молим?!.. Не иначе, братец, пригрезилось то, о чём ты рассказуешь…
- Поглядь вокруг, Агасим… перемен не замечашь, хе-хе?..
- Чего хочешь ты добиться, не пойму… Молчишь? – молчи.
- Односложного ответа ты от меня хошь… Ну, могу так сказати: перемены эти возглавити хочу, коль есть такое вероятие, слово новое несть.
- Хм… а мы-то как же?..
- С вами вместе. А то не ведаете, шо, окромя вас, никого у меня нету. Вы тут, пока меня не буде, за домом поприглядуйте, за «мамкою» нашей поухаживайте, хе-хе, а его паче к себе заберить - с умом к делу подойдить… ну да не мне вас учити.
- Когда воротишься?
- Как Бог даст, Ермолайка, как Бог, ха-ха…
Заскрежетали стулья, пол загремел…
- Обнимемся, братцы, напоследок… Ермолай… Агасим…
- Ты за хозяйство не переживай, всё красиво буде, как завсегда, - людишки наши приглядят; младого на поруки возьмём, хе-хе, он – наша забота; а вот «мамка» - за неё не поручимся, здоровьем слаба…
- Погодить, катомку соберу. Вместе пойдём.
И после выходят мужики на улицу, а их Анисион уже ждёт – вместе с двойником своим, только что из закуты им вызволенным. Сытые, подрумяненные лица двух из них страхом в мгновенье наполняются. Невысокий полноватый мужик с прищуром нехорошим глядит, губами тонкими водит, слова не молвя, и потеет. У того, который выше и без лишнего живота, глаза, напротив, округлены, рот губастый по-рыбьи открыт, и тоже пот на лбу выступает. Только Молима лицо – не сытое, не подрумяненное – страха не излучает. Напрягся, конечно, дядька этот, но как будто хищник перед хищником. Пожалуй, ещё и интерес испытывает.
- Ты не говорил нам, шо у него брат есть, - сглотнув, молвит полноватый, которого Ермалаем звать.
- Расслабьтесь. Я и сам того не ведал, - прищуривается Молим, - «мамка» не рассказывала…
- Оба безъязыкие, шо ли? – говорит Ермалай, чьё ощущение опасности притупляется уже.
Ухмыляется и Агасим: похоже, беспокоится не о чем: к немому просто брат пришёл; велика ль разница – один беспомощный или двое?
- Второй – говорящий, - отвечает Молим. - Был, по крайней мере…
- Вашей ноги чтобы больше здесь не было, – прерывает их беседу нутряной, спокойный голос Анисиона.
Сделав предупреждение, молодец кинжал достаёт и смотрит, как сталь на солнце сверкает.
– А коли с матерью моей что-нибудь сделали, то сам к вам приду: средь дня иль ночи. Ты, Молим, первым будешь: напомню тебе одну из сказок твоих страшных, что ты мне когда-то сказывал.
- Ничего мы не сделали. Мы – друзья её, ты
