не так понял, - Ермолай Анисиону говорит, проходя с мужиками мимо него на расстоянии.
- Это я скоро выясню, толстяк, да, и очень скоро… - Анисион легко ему отвечает, умаляя важность его. А двойник Анисиона рядом как тень стоит, на себя с удивлением со стороны смотрит.
- Напрасно угрожаешь. Опосля зачтётся тебе это, да ещё как зачтётся, попомни слово моё! – Агасим молвит. А Молим останавливается, шаг назад делает. Останавливаются и дружки его…
- Вот чему за все лета ты выучился, в гамачке-то полёживая… С бандитами связался и в бандиты податься решил…
- Не сочиняй, Молим. Давно в сказки твои не верю, - Анисион Молима прерывает. – Ты знаешь, почему у меня кинжал: вы три дня брата моего в закуте продержали. Убирайся с моего двора да поживей, не о чем мне с тобой разговор вести.
- А нам буде, о чём с тобой говорити: нонче хороший повод ты для этого дал, Анисьюшка, - Молим не отступает. – А шо касатся двора твоего, хе-хе, так он не тока твой. Ты как в странствия свои подался, я на мамке твоей оженился.
- Ничего, это поправимо, - невозмутимо Анисион говорит.
- Теперича он, скорее, мой. Как возвращуся, вас обоих из него выселю. Все знают, шо ты малахольную мамку в болезни оставил заради славы и заради музыки бестолковой своей.
- До встречи с тобой моя мать здорова была. И, когда уезжал я, в добром здравии пребывала и в путь благословила меня. Но да что я тебе рассказываю… Проваливай, Молим, ко всем чертям убирайся!
- Поглядим ешо, кто кого…
- Я и глядеть не стану, - говорит Анисион и кинжал прячет, хоть и знает, что мужики сейчас же могут на него, безоружного, наброситься. После чего дружески кладёт руку на плечо двойнику своему.
- Идём, брат, в дом.
Молодец один в комнату к матери вошёл, двойник за дверью ждать остался, о чём не пришлось и просить его.
Мать тяжело больна была. Не сразу узнала сына, а узнав, не обняла; и не сразу заговорила с ним, а заговорив, всё про мужиков тех сказывала. Молима не мужем, а первым сыном своим считала, а Ермолая и Агасима кузенами его. Жуткими проказниками последних двоих называла, усмехаясь по-детски: такое они перед ней вытворяли, что вовек никто не видывал, и гостей чудных приводили, которым нравилось из одежд вылезать, всякие странности говорить. «Им бы только гульба да красавание!» Но о Молиме, напротив, как о труженике большом говорила, землелюбе, а ещё то, что порою являлся он пред ней как божье откровение, как человек божий. «Ты пример с него, Анисьюшка, бери. Он всему тебя обучит: как по хозяйству да по дому управляться и как хвори побеждать».
- Оно видно, как победил… Не брат он мой и не твой сын, - голову понурив, Анисион в ответ матери молвил. – Ты ошибаешься, мама. Эти люди, Молим, Агасим и Ермолай, отравляли тебя, чтобы внушить тебе всё это.
- Для чего им это надобно, сын?! – непонимающе и с возмущением некоторым она ему говорила.
- Сначала наиграться хотели, представляя, что ты их мать, а когда бы наигрались, со свету бы тебя изжили, чтобы наш с тобой дом, который отец покойный построил, к рукам прибрать. Вот для чего. У нас хороший, большой дом. Молим, ежели ты помнишь, давно глаз на него положил. Эх, мама…
После Анисион коротко рассказал матери про странствия свои и подвёл рассказ к тому, чтобы двойника ей представить. Хвала богу, мать спокойно пережила появление в комнате второго Анисиона. Глядя на это, грустно и устало подумал он: «Хоть какая-то польза от мужиков этих: такого с ними наслушалась и навидалась, что уже ничем её не надивить».
- Вновь собираюсь я в дорогу, мама. Он, двойник мой, о тебе позаботится. А ещё я соседей наших попрошу лекаря тебе вызвать и проведывать тебя время от времени.
Обнял Анисион мать напоследок, обнял двойника своего безмолвного (друга, брата, себя самого – как ни назови, надо же - всё ему подходит!) и отдал ему два кинжала со словами:
- Они теперь твои, - коль с намерением бросишь, не промахнёшься. Береги её!
Покинули пятеро странников Вальхову – морскую деву зеленоокую, мать градов баланхорийских, - в обратный путь отправились, не ведая многого о том, куда и зачем. Разом молва людская весть о новом их путешествии понесла, не столько, впрочем, интерес порождая, сколько думы. Коснулась, конечно же, она и недругов: Танакама и людей его. И вот как-то раз сели Танакам, Шип и Колун вместе пообедать и аккурат про то речь завели…
- Может, снова нам к сыну твоему наведаться, Моанак?.. Э-э, я хочу сказать, в этом нет ничего такого; это умный ход попросту, как бы само собой разумеющийся, – с запоздалой осторожностью, рискуя разгневать предводителя, Колун произнёс.
Танакам, на удивление, к вопросу Колуна спокойно отнёсся. Впрочем, понятно было, почему: в своих мыслях пребывал он, уж не первый день покоя ему не дававших.
- Нет, - только и сказал на это. А после о другом заговорил: - Прошлой ночью голос я услыхал…
- Голос?.. – изумлённо переспросил Колун.
- Да… не человеческий… уж скорее, звериный. И не было нигде того, кому он принадлежал.
Диву дались Шип с Колуном, ибо не свойственно было Танакаму к чудесам каким-либо всерьёз относиться.
- И что сказал он тебе?..
- Имя моё произнёс…
- А потом?..
- Потом ничего. Только имя… Я ждал, что скажет что-то ещё, но он молчал… будто тоже ждал от меня чего-то.
- И как прикажешь это понимать, Моанак?..
- А так, что по следам Крэга и друзей его нам с вами отправиться надобно. Чую, неспроста этот Сиццон повёл их обратно на болота. Там наверняка что-то есть… Людей собрать и на всю Баланхорию кашу заварить мы ещё успеем… Однако, коли сейчас этим заняться, можно нечто важное упустить, хоть и в толк не возьму что…
- Прогремим ещё, зуб даю! До сей поры твоё чутьё тебя не подводило. Сдаётся мне, не подводит и ноне. Я тоже считаю, с болотами Хлясскими нечисто что-то - оно и говорить такое странно… Иначе откуда бы двойникам этим взяться?! – выразил единодушие с Танакамом Шип.
А Колун подхватил:
- Мы пойдём с тобой, Моанак!
- А то как же! – лёгким оскалом ответил обоим Танакам.
Случилось и ещё кое-что, прямое отношение к нашей истории имеющее. На третий день после того, как отбыли путники, мать Анисиона умерла. Похоронив её спустя два дня, Анисион котомку собрал, кинжалы за пояс вложил и тоже в странствия подался: селение Тажбил искать и женщину одинокую в нём по имени Аиша. Понимал он, что поздно уже: Молим на пять дней впереди; возможно, уже добрался до неё и убил. Но что ещё молодцу делать было? Не позволили ему мысли – тревожные и не только – в пустом доме остаться, тихо жить-поживать.
