так: ради поставленной задачи люди готовы штурмовать Венеру, Марс со стремянкой в руках, покоряя неприступное небо любви. Но в итоге, растратив все силы и в очередной раз сорвавшись с высоты приставной лестницы, вывихнув ногу, сломав руку, они научатся только одному: лгать, говоря о любви, — мол, покорилась им эта заветная вершина, небо любви! Люди научатся лицемерить, притворяясь добросердечными. Кстати, многие почитатели Христа века́ми отправляли себе подобных на костры, повинуясь чувству большой любви! Не так ли? Старик, – наконец сказал я Трубину, — прошу тебя: прекратим говорить об этом…
Я был молод и мыслил простодушно, но по-настоящему искренно. С Трубиным честно делился своими убеждениями — теми, о которых теперь едва ли рискнул бы сказать незнакомому человеку. О, моя молодость!
Помолчав, уличный артист произнёс нараспев:
— Брат, я за любо-о-овь. Это такой ка-а-айф! – и после ещё одного громкого возгласа Трубин принялся читать обычную проповедь о божественной любви. Он рассказывал о всевидящем боге, о его терпеливом отношении к нам, людям, о том важном месте, которое занимает любовь во Вселенной. Речь Трубина звучала так, словно он хотел призвать меня на богослужение. В нём начинал говорить пастор.
Я заметил, что Трубин любил читать проповеди. Меня они никак не впечатляли, но на некоторых женщин, в особенности на мою знакомую, Светлану Стефановну, его разговоры о боге производили сильное впечатление. Ротт, начав забегать в храмы, покупала в церковных лавках свечки и иконки.
— Купила, вот, святую тётеньку! – сказала однажды Светлана Стефановна и показала мне картонный лист с ладонь.
Трубин сочинял стихи, но настоящие произведения — те, что он признавал достойными, — публиковал в бульварной газете того района, где проживал. Однажды я прочёл его новогоднее стихотворение: «Идёт год-бык без закавык!» — это была первая строка астрологического стихотворного предсказания от автора.
В прошлом, — со слов Трубина, — работал он журналистом. От первого брака был у него взрослый сын, живший отдельно. Со второй женой он воспитывал трёх любимых дочерей. Две из них были, на первый взгляд, — подвижными и умненькими девочками. Было им по десять и восемь лет. Их старшая сестра Марина с двадцати лет жила с молодым человеком в их общей квартире и работала в шоу-бизнесе. Младшие же — Маша и Женя — частенько наведывались на «работу» к их отцу, выступая в роли массовки. Так это всё я видел тогда. Они-то — дочери, верные делу своего отца, — и умоляли свою мать купить им свинку, соблазняя тем самым детей из числа прохожих. И те докучали подобными просьбами уже своим родителям: «Купи свинку, купи свинку!»
Жена Трубина, Наталья, называла себя психологом, но и она здесь играла свою роль:
— Откроем тайну детской успеваемости в школе! – выкрикивала она, сея зёрна соблазна в умах родителей.
Вся семья была вовлечена в театральное представление. Но никто не мог перекричать Трубина, и уличный фокусник оглушал толпу своими выкриками.
«Головы пусты́, но животы полны́! Судьбы́ лежат листы, возьми их, разверни!»
Я обратил внимание на то, что Трубин никогда не водил дочерей в «Макдоналдс», не покупал им ничего из еды — ни датских хот-догов, ни чипсов, ни печёного картофеля из ларька «Крошка Картошка», продаваемым поблизости. Девочки оставались почти голодными. По словам матери, они каждый день возвращались после школьных кружков — где занимались танцами, рисованием и лепкой на стекле — и мучимые голодом, долго ждали отца, пока тот завершит свой «рабочий день».
Как бы много ни зарабатывал Трубин к вечеру, он ни разу не купил семье еду на улице.
— Свой голод нужно везти домой! – говорил он дочерям. А мне объяснял: — В дороге жрать и расхочется!
Однако Трубин порой проявлял неожиданную щедрость по отношению к чужим людям. Ко мне, в частности. Эта спонтанная жертвенность почему-то вызывала у меня тревогу. Инстинктивно я опасался её. Так однажды, когда Светлана и я снова оказались на Тверской, Трубин пригласил меня к себе домой. Он жил где-то на юго-восточной окраине Москвы, за пределами кольцевой автодороги.
— Купим пивка. Посидим, попьём, потом заполируем водочкой! – заулыбался пятидесятилетний мужчина с пушистой бородой.
Вихры его седеющих волос торчали из-под кожаной ковбойской шляпы. Ярко-красный жилет без рукавов был поверх салатовой куртки в жёлтую полоску. Броские голубые штаны он носил по образцу кавалерийских шаровар двадцатых годов — заправляя их низ в голенища сапог. Кожаные сапоги — «казаки» отличались высокой платформой и задранными острыми носами. Весь этот маскарадный наряд не шёл ни полноватой фигуре Трубина, ни его цыганской наружности. Лицо его было огромным и смуглым, с большими глазами навыкат, мясистым носом с горбинкой, который, казалось, нависал над верхней губой.
В тот вечер, когда мы со Светланой вновь встретили Трубина, ни жены, ни дочек с ним не было. Он же блаженно рассовывал по карманам своей куртки пухлые пачки пятисотрублёвых банкнот. Выглядели они внушительно.
— Избавься от своего дамского кортежа, – шепнул мне Трубин, — и айда ко мне, – он лукаво подмигнул мне. — Все мои бабы уехали на дачу. Погуляем!
Мне не по душе была мысль о расставании с моей очаровательной пассией. И само предложение поехать в гости к малознакомому человеку на окраину Москвы показалось подозрительным. К тому же, не утратила своей бдительности и моя нутряная осторожность.
— Кое-что вкусненькое у меня есть, – Трубину очень хотелось завлечь меня.
Это слово «вкусненькое» явно не имело отношения к кулинарии. И я не мог угадать, с чем он соотносил это словечко. Хоть и общались мы последние полгода, но этого «повара» я, по сути, не знал, и принять приглашения посетить его «кухню» никак не мог. Да и общаясь, мы разговаривали о чём, о ком? О боге. Для меня это совсем ничего не значило.
*
Однажды, выйдя из метро, я обнаружил, что Трубин отсутствует на своём обычном месте. «Может быть, он болен? – мелькнуло у меня в мыслях. — Выбрал время!»
Лето разгоняло ветра́ми перьевые облачка над крышами домов. Тёплый август привлекал на Тверскую множество людей. Приметил я среди праздно слоняющегося народа жадно мечущихся дочерей Алексея. У старшей Маши я спросил об отце.
— Он сегодня тут не появится, – сказала худенькая рыжеволосая девочка с большими чёрными глазами и острым веснушчатым носом. На этот раз Маша (привыкшая видеть меня с отцом) казалась какой-то встревоженной, почти испуганной.
Едва лишь я отошёл от девочки, как кто-то вдруг подхватил меня под руку. Обернувшись, я увидел серое лицо взъерошенного человека, ухмылявшегося перекошенным ртом. Одет он был в синюю ветровку, стянутую лямками рюкзачка. Капюшон на макушке. Так пришельцев и рисуют: что-то худое и большеголовое, с длинными руками и пальцами. А мой «гуманоид» кривил обветренные губы, краснел шелушащейся кожей щёк и почти не моргал большими бесцветными глазами.
— Здоро́во, Костэ́н! – выпалил он. — Или как теперь вас величать, сударь? Константин Викторович, если не забыл?
Боря Конев. Именно это студенческое «Костэн» мгновенно всё прояснило. В мрачном лице обладателя выбившихся из-под капюшона соломенных волос тут же проступили знакомые черты Бориса Геннадиевича Конева, с кем я вместе учился на педиатрическом факультете в одной группе. По нашей мальчишеской дурной привычке мы искажали имена друг друга.
— Борец, привет!
— Ты глухой, не слышишь совсем?!
— Наверное, задумался.
— Ищешь Лёху? – спросил Борис и, не дождавшись моего ответа, сказал: — Боров сегодня на Арбате. На Тверской нынче беспокойно.
Конев, наверное, заметил меня раньше, но некоторое время просто следил за мной, не подходя ближе.
— Ты тоже его знаешь? – изумился я столь странному совпадению. — Как мал мир! – радостно воскликнул я. — Почему, Боров?
— Его тут всякий торчок знает, – с какой-то грустью произнёс Борис, испытующе и с прищуром заглянув в мои глаза. — Костэн, Викторович, ты давно на игле, старый?
— Не понял...
За всё время нашей беседы больше объяснялся Борис, перетаптывавшийся на месте и сплёвывавший себе под ноги. Это был совершенно другой человек, не прежний мой однокурсник, кто-то чужой. И он был тем рабом, кто и на вольном видел цепи.
— После окончания интернатуры работал я в частном медицинском центре, знаешь, – пожимал плечами Конев, говоря так, словно извинялся за что-то. — На Новослободской работал, на Академической. Иглорефлексотерапию любил. Клиенты шли, с деньгами был порядок. Женился во второй раз. Танька подсадила… и как-то завертелось всё, перепуталось. С Боровом меня жена свела. Деньги быстро кончились, когда с работы меня… ну, ты понимаешь, старый. Сам был закладчиком здесь, на Тверской. А потом Боров мне перестал доверять. Всё сломалось. Он чуть не посадил меня. Всё говорил, пугал: или бандюкам сдаст за хищение товара или ментам. Я не успел сообразить, что было бы лучшим для меня, как взяли. В СИЗО меня пару месяцев продержали, но до суда дело не дошло. Деньги за товар я Борову вернул и выпорхнул из клетки. Отец Таньки с деньгами помог.
— Дико мне всё это слышать, Борь.
— У Борова всё тут схвачено…
— Тебе бы в больничку лечь.
— …теперь с ним только семья работает: жена с дочками…
— Дневной стационар, хорошие врачи.
— …никому не верит.
— С тобой он тоже о боге разговаривал?
— О, это Боров любит… Знаешь, старый, он мне Библию подарил…
— Так как на счёт стационара, Борь? – без энтузиазма спросил я, вспомнив упрямство Конева.
— …девчонки его — опытные закладчицы. Машка хитрая, жёсткая. Женька мягче…
— Курс реабилитации.
— …тут начальник ОВД сменился. Что-то у них не срослось — у Борова с полковником, и пузан на закладки своих малолеток поставил.
— Потрясающе! Тебя послушать так…
— А ты, старый, вправду пустой?
— Да ты о чём?!
— О том, что иглотерапевт сел на иглу, старый! – хохотнул Конев. — И «Мэри» нет? – Бориса начинало лихорадить. — И без «Люси», Викторыч? – дрожа, как в ознобе, спросил он. — Ты совсем не в теме?
— Совсем, Борь!
Я начал упускать суть разговора, мало понимая сленг, но угадал точно: это был лексикон искушённого зависимостью человека. И им был Борис Конев.
— И шустри́ла пустая, – выговорил он, кивнув в сторону Маши. Старша́я обыкновенно «Федю» держит на крайний случай, а сегодня и её здесь нет!.. Ладно, Костэн, рвану-ка на Арбат за «медленным», – пробубнил Конев, вертя головой и перебирая пальцами шнурки капюшона. — Погнал! А то кума́рить начинает, – малопонятно выразился Борис. — А, увидев тебя, доктор, я было обрадовался, подумав: угостит меня Викторыч... Аспирант-невролог, говоришь? А ты обломал, аспирант, – масляно ухмыльнулся Борька.
— Боря, вижу, ты плюнул на себя, Геннадич, – пробубнил я, давно поняв всю бесперспективность затеи с госпитализацией.
— Здесь мой стационар, лекарства, всё здесь, – отмахнулся Конев. — Бывай!
Солнце сдвинулось к западу. Улица Тверская зримо оживала, быстро поглотив Конева; он исчез, растворился в жаркой летней мгле города.
На деревьях зеленела листва, и её ласкал лёгкий ветерок. Внутри же меня всё похолодело, будто бы во
