Глава двадцать вторая: Вознесение
Город дымил. Крыши вспыхивали одна за другой, сухо, с гулким хлопком, будто сами камни извергали пламя. Над улицами висел густой, удушливый чад. Сквозь него крики. Рваный, безумный вой.
Энаэль Брабасс шел против потока. Кожаный хауберк, пропитанный гарью и кровью, лип к плечам. Капюшон тенью нависал над железной маской. В прорезях, - холодный, неподвижный взгляд. В каждой руке по боевому серпу. Кривые лезвия, потемневшие от работы.
Толпа накатывала волной. Одержимые с перекошенными лицами, с пеной на губах, с вывернутыми глазами. Они не чувствовали боли. Они не знали страха. Они просто рвались вперед.
Первый удар, короткий, снизу вверх. Серп вспорол живот, выпустив наружу горячую парящую массу. Второй, обратный, по горлу. Кровь брызнула на маску, потекла по железу тонкими струями.
Энаэль не останавливался. Он шел, как жатва идет по полю.
Тела падали под ноги. Подножие дворцовой лестницы быстро превратилось в груду изломанных тел. Каменные ступени стали скользкими.
Где-то впереди мелькнула фигура пастора, в темной рясе, с развевающимся подолом. Он не бежал в панике. Он отступал уверенно, будто знал: за его спиной еще десятки таких же безумцев.
Двери дворца были распахнуты. Изнутри доносился гул, звон разбиваемого стекла, треск древесины, истеричный смех. Внутри царил хаос.
Просторное фойе, выложенное бело-черной плиткой, утопало в крови. Грабители тащили серебряные блюда, вырывали гобелены со стен, сбивали бронзовые торшеры. Кто-то уже ломал витражи, кто-то волок сундук, надрываясь от хохота.
Брабасс не смотрел на них. Его внимание было приковано к тем, кто шел на него. Одержимые вываливались из коридоров, из-под лестниц, из боковых галерей. С ножами, с обломками мебели, с голыми руками. Первый налетел, размахивая канделябром. Серп перерубил запястье. Второй вонзился в шею. Энаэль выдернул лезвие рывком, пропуская вперед следующего.
Он двигался коротко. Экономно. Без ярости. Только работа.
Серп цеплял сухожилия, вспарывал животы, срезал лица. Тела валились на плитку, разбрасывая кровь по шахматному узору. Белые квадраты быстро исчезали под алым.
Кто-то прыгнул ему на спину, зубы вонзились в кожу хауберка. Энаэль резко подался назад, ударив затылком. Железная маска хрустнула о чужой нос. Серп, заведенный за спину, вслепую нашел плоть. Крик оборвался.
Пастор уже исчез в глубине дворца. Энаэль Брабасс стряхнул кровь с лезвий коротким движением и шагнул дальше, по мертвым, через хаос, вглубь, туда, где источник безумия еще дышал.
Он на мгновение укрылся за колонной, где дым стлался ниже. Пальцы скользнули под кожаный хауберк. В узких нишах, вшитых под нагрудные пластины, лежали камни душ, холодные, тяжелые, каждый в своем гнезде. Он нащупал их по очереди. Целы. Не треснули. Не потускнели.
Кулон с сигилой он намотал вокруг правой ладони. Туго, до боли. Металл впился в кожу. Медальон со знаками глухо звякнул, ударившись о выгравированный символ на рукояти боевого серпа. Звук был коротким, почти интимным.
Хаос уже не имел направления. Он кипел сам в себе.
Двое сцепились у перевернутого столика, - один держал золотой торшер, второй пытался вырвать его, вгрызаясь зубами в чужое ухо. Чуть дальше троица рвала серебряное блюдо, пока четвертый полосовал одного из них осколком стекла. На мраморных ступенях двое катались, захлебываясь кровью, потому что не поделили штоф шантийского золотого.
Иные убивали просто так. Без трофея. Без выгоды. Ради самого момента, ради хруста костей под ладонью, ради теплого всплеска на лице, ради извращенного, темного наслаждения.
Безумие не имело цели. Оно становилось целью.
Одержимая женщина бросилась на Энаэля с бронзовым подсвечником. Он перехватил ее запястье, провернув сигилу к ее коже. Камень под доспехом вспыхнул едва заметным холодным светом. Женщина взвыла, не от боли, а от ярости, будто ее лишили сладости.
Серп вошел под ребра. Быстро. Почти милосердно.
Инквизитор шел дальше, не вмешиваясь в чужие схватки, если они не преграждали путь. Те, кто становился между ним и глубиной дворца, умирали. Те, кто игнорировал, оставались жить на несколько вдохов дольше.
Где-то впереди гул был иным. Не хаотичный. Ритмичный. Словно чье-то присутствие собирало это безумие в узел. Энаэль чувствовал, как камни душ под доспехом становятся теплее. Словно реагировали.
Если пастор решил укрыться в сердце дворца, значит, сердце придется вырезать.
Энаэль растворился в хаосе так же естественно, как дым растворяется в дыме. Он не рубил. Не шагал напролом. Он стал частью картины, еще одной тенью среди грабителей, еще одним темным пятном на фоне огня и витражного света. Железная маска не бликовала. Серпы он держал опущенными, будто усталый мародер.
Так он вошел в тронную залу лорда Манрека.
Высокие, вытянутые окна тянулись от пола почти до свода. Сквозь них лился холодный свет, смешиваясь с рыжим мерцанием пожаров за стенами. Каменный пол был чист здесь. Слишком чист. Ни крови, ни тел. Будто хаос обходил это место стороной.
Посреди залы, спиной ко входу, стоял Дарион Ансейон. Он раздвинул руки. Медленно, торжественно. Служки приблизились, чтобы снять с него рясу. Они двигались странно. Слишком согбенно. Слишком плавно. Будто каждый шаг отдавался ломотой внутри, какой-то скрытой болью, которая тянула их к земле.
Никто не обратил внимания на Энаэля.
Ряса соскользнула с плеч Дариона и мягко упала к его ногам. Спина пастора была широкой. Слишком широкой для человека, проводящего дни в молитвах. Мышцы под кожей перекатывались, как у воина. И по этой спине, от шеи до поясницы, тянулись знаки. Сигилы и символы.
Выжженные? Вырезанные? Нет. Они словно были вшиты в саму плоть. Линии шли глубоко, но не кровоточили. В отблесках оконного света и всполохах далекого огня они казались живыми. Тлеющими. Как угли, которые вот-вот разгорятся.
Камни душ под хауберком Энаэля дрогнули. Сначала едва заметно. Потом, ощутимо теплее. Кулон, намотанный на правую ладонь, стал тяжелым, будто налился свинцом.
Энаэль сделал шаг вперед. Свет из окон пересек залу и коснулся его маски. На мгновение железо блеснуло. Дарион медленно повернулся. Лицо его было человеческим. Почти. Только глаза… В глубине зрачков тлело то же самое, что и на спине.
Сигилы на его спине вспыхнули ярче. И тени в зале шевельнулись.
Энаэль медленно приподнял рукояти серпов. Позволил им скользнуть в хвате рук, к перебинтованным пальцам. Лезвия коснулись кожи с низким, едва уловимым звоном стали. Тонкие порезы раскрылись послушно. Капли крови выступили темными бусинами и потекли по сигиле, намотанной вокруг ладони.
Брабасс вернул серпы в боевой хват. Воздух в зале густел, как раскаленное марево над летним полем. Свет из окон стал плотнее, словно его можно было раздвигать руками. Шепот, здесь он был отчетливей. Ближе. Он не складывался в слова, но настойчиво скользил по краю сознания, касался слуха изнутри.
Это был не просто голодный бунт. Не религиозная истерия. Весь город стал частью ритуала.
Каждый вспоротый живот. Каждый разорванный гобелен. Каждая душа, вырванная из тела, неважно чьего. Все это сходилось сюда, в тронную залу лорда Манрека. Потоки невидимой силы стекались к одному центру. К Дариону Ансейону.
Демон давно размечал паству. Как неуловимый кукловод, он направлял гнев толпы, позволял ему разрастись, стать самодостаточным. Ему не требовалось приказывать. Достаточно было подтолкнуть.
Не важно, откуда льется кровь. Не важно, чьи души высвобождаются. Энергии, бурлящие в мятежном Виллоке, наполняли естество пастора. Сигилы на его спине разгорались все ярче, будто под кожей открывались трещины, из которых сочился тлеющий свет.
Дарион сделал шаг вперед. Шепот усилился.
Энаэль чувствовал, как кулон на ладони начинает пульсировать в такт чему-то большему, чем его сердце.
Инквизитор сделал шаг навстречу. Серпы описали в воздухе короткую, перекрестную дугу, - не удар. Знак.
Легкое движение рук. Почти ленивое, вытянутыми пальцами, продолговатыми, костлявыми, с тонкими, темными когтями на концах. Кожа на них словно истончилась, обнажая под ней мерцающие линии тех же сигил.
Служки сорвались с мест. Как гончие, спущенные с поводка.
Их тела переломились в движении. Позвоночники выгнулись неестественно. Лица вытянулись в хищный, невозможный оскал. Губы разошлись слишком широко, обнажая зубы, ставшие длиннее, острее. Руки удлинились, суставы вывернулись под странным углом, и на концах пальцев проступили коготки. Тонкие, блестящие.
Когда они бросились вперед, воздух в зале пошел волнами.
Каменные колонны задрожали, будто сквозь них прошел невидимый удар. Свет из окон исказился, ломаясь, как отражение на воде.
Энаэль не отступил. Первый служка достиг его почти мгновенно, слишком быстро для человека. Когти вспороли воздух у самой маски. Инквизитор шагнул в сторону и навстречу, позволяя удару скользнуть мимо плеча. Серп взметнулся короткой дугой. Лезвие перерезало удлинившееся предплечье. Существо взвизгнуло, но не упало. Второй удар, ниже, под ребра. Камень души под доспехом вспыхнул холодом. Вязкий туман втянулся внутрь, словно втянутый ветром.
Тело служки обмякло. Второй и третий налетели вместе.
[b]Они двигались синхронно, обходя с флангов. Когти полоснули по хауберку, разрывая кожу и ткань. Энаэль ощутил удар, но не боль, сигила на ладони раскалилась, и по руке прошел ледяной
