Катя нашла этот блокнот случайно. Разбирала антресоль в маминой квартире после того, как маму положили в больницу с гипертоническим кризом. Врачи сказали: «Стресс, нервное истощение, ей нужен покой». Катя приехала из Москвы в свой родной городок, чтобы помочь, и теперь торчала на табуретке, пытаясь дотянуться до пыльных коробок.
Блокнот вывалился из стопки старых журналов «Работница» и шлёпнулся на пол. Катя слезла, подняла. Обычная общая тетрадь в клетку, потрёпанная, с выцветшими чернилами на обложке: «План и желания. 1998 год».
Она хотела уже бросить обратно, но что-то заставило открыть. Первая страница была заполнена аккуратным мужским почерком. Катя похолодела, узнав руку отца.
Отец ушёл из семьи, когда ей было десять. Просто собрал вещи и уехал к другой женщине. Мать рыдала неделями, потом взяла себя в руки и сделала вид, что его никогда не существовало. Фотографии были выброшены, имя под запретом. Катя быстро привыкла, что у неё «только мама», и даже перестала скучать. А потом отец пропал совсем — говорили, уехал на Север, спился, умер. Катя не проверяла. Было всё равно.
Сейчас она смотрела на его почерк — чёткий, каллиграфический (он учителем русского работал когда-то) — и читала.
Список желаний на 1998 год:
Купить новую гитару (с электрозвуком, как у Цоя).
Научиться играть «Звезду по имени Солнце» от начала до конца.
Увидеть море (обязательно Чёрное, с Катей и Леной).
Помириться с дочкой — она меня не понимает, но я исправлюсь.
Бросить курить (лёгкие уже ни к чёрту).
Накопить на машину, чтобы вывозить семью за город.
Написать книгу воспоминаний.
Катя перевернула страницу. Дальше шли какие-то записи, заметки, но список желаний был только на первом листе. Она пролистала до конца. В самом блокноте оказались вложены фотографии — чёрно-белые, любительские. На одной она, маленькая, лет пяти, сидит на плечах у отца. Оба смеются. На другой — отец с гитарой у костра, молодой, с длинными волосами, похожий на рокера из 80-х. На третьей — они втроём: мама, папа и она, Катя, на фоне какого-то озера. Счастливые. Тогда они были счастливы.
Катя закрыла блокнот и долго сидела на полу, прижимая его к груди. В голове крутилось: «Помириться с дочкой... Накопить на машину... Увидеть море...»
Он ничего из этого не сделал. Ушёл к другой, спился, умер. Или не умер? Она ведь даже не знала точно.
Вечером, в больнице, она показала блокнот матери. Мать сначала напряглась, потом махнула рукой:
— Выбрось эту дрянь. Мало ли что он писал. Писатель хренов.
— Мам, а он правда умер?
Мать отвела глаза.
— Я слышала, жив где-то. В Твери, кажется. Или в Рязани. Какая разница? Он нас бросил, Катя. Забудь.
Но Катя не могла забыть. Всю ночь она ворочалась в своей детской кровати, а перед глазами стояли пункты из списка: «Увидеть море с Катей и Леной», «Помириться с дочкой». Ей было тридцать пять, у неё была своя жизнь в Москве, работа в банке, ипотека, фитнес по вторникам и никаких отцов. Но внутри сидел тот самый десятилетний ребёнок, которого когда-то не спросили, хочет ли он, чтобы папа ушёл.
Утром она позвонила на работу и взяла отпуск за свой счёт. Потом полезла в интернет искать отца по фамилии. Нашла через три часа: группа «Савельев Валентин Петрович, 1960 г.р.» во «ВКонтакте» с последним входом месяц назад. Город: Тверь.
Катя купила билет на поезд.
Матери сказала, что уезжает по делам в командировку. Мать только кивнула — ей было плохо, давление скакало, и она не заметила странностей.
В Тверь поезд пришёл ранним утром. Город встретил серым небом и моросью. Катя поймала такси и назвала адрес, который нашла через знакомого оператора сотовой связи (спасибо старым связям).
Дом оказался старым, панельным, с облупившейся краской и грязными подъездами. Третий этаж, дверь обита дерматином, звонок не работает. Катя постучала кулаком.
Дверь открыл он.
Катя его не узнала. Перед ней стоял сгорбленный старик с седыми космами, в засаленной майке и трениках. Лицо в морщинах, глаза мутные, руки трясутся. От него пахло перегаром и застарелой бедностью.
— Вы к кому? — спросил он сипло.
— К Валентину Петровичу.
— Я Валентин Петрович. А вы?
Катя молчала. Смотрела на него и не могла совместить с тем молодым отцом с фотографий, с тем, который держал её на плечах и играл на гитаре.
— Я Катя, — сказала она наконец. — Твоя дочь.
Старик замер. Потом медленно отступил в глубь прихожей.
— Заходи, — прохрипел он. — Заходи, раз пришла.
Квартира была убитая. Однушка с ободранными обоями, продавленным диваном, кучей пустых бутылок в углу и стойким запахом кошачьей мочи. На столе — грязная тарелка с засохшей яичницей, хлебные крошки, пепельница, полная бычков.
Отец сел на табуретку, зачем-то пригладил волосы дрожащей рукой.
— Ты как нашла?
— Интернет, — коротко ответила Катя. Она стояла у двери, не решаясь пройти дальше. — Я думала, ты умер. Мать сказала.
— Не умер, — он усмехнулся беззубым ртом. — Видишь, живу ещё. Только жизнь... жизнь не удалась, Катя.
Она молчала. Хотелось развернуться и уйти. Зачем она приехала? Что хотела услышать? Что он раскаивается? Что любит её?
— Ты зачем пришла? — спросил он.
— Не знаю, — честно ответила Катя. — Наверное, чтобы понять.
— Чего понять?
— Зачем ты ушёл. И почему ничего не сделал из того, что хотел.
Она вытащила из сумки блокнот. Протянула ему. Отец взял, повертел в руках, открыл. Долго смотрел на первую страницу. Потом по щеке покатилась слеза. Он её даже не вытер.
— Ты нашла... — голос его сорвался. — Я этот список когда писал, думал: вот сейчас заживём. Гитару куплю, с тобой помирюсь, море поедем... А потом... Потом Лена (твоя мать) сказала, что я никто, что денег не приношу, что только на гитаре бренчать умею. И я сломался. Ушёл. Думал, начну новую жизнь. А она не началась. Запил, потерял работу, остался один.
Катя слушала и чувствовала, как внутри нарастает тяжесть. Она всегда винила его одного. А мать? Мать ведь тоже... Она могла бы не гнать, не унижать. Но с другой стороны, отец сам выбрал уйти, сам выбрал бутылку.
— Ты мог вернуться, — сказала она.
— Мог, — кивнул он. — Гордость не дала. Дурак. Всю жизнь дураком прожил. Ты прости меня, Катя. Если сможешь.
Она стояла и смотрела на него. На этого жалкого, спившегося, одинокого старика. И вдруг поняла: он не враг. Он просто несчастный человек, который когда-то мечтал, но не смог.
— Я не знаю, смогу ли простить, — сказала она тихо. — Но я хотя бы хочу понять.
Они проговорили до вечера. Отец рассказывал о своей жизни: как работал сторожем, грузчиком, кочегаром. Как пил, как лечился, как срывался. Как иногда звонил матери, но та бросала трубку. Как думал о ней, о Кате, но не решался написать.
Катя слушала и незаметно для себя перебирала вещи на столе, в ящиках. Всё было ветхое, бедное. Но на подоконнике стояла гитара. Старая, с потрескавшимся лаком, с тремя струнами.
— Ты играешь? — спросила она.
— Раньше играл. Теперь пальцы не те. И струн нет, купить не на что.
Катя промолчала. Она вспомнила второй пункт: «Научиться играть "Звезду по имени Солнце"». И третью строчку: «Увидеть море с Катей и Леной». Лена — это мать. Мать, которая сейчас лежит в больнице и даже слышать не хочет о нём.
Она осталась в Твери на три дня. Купила отцу продуктов, прибрала в квартире, сходила в магазин музыкальный и принесла новые струны. Сама, хотя никогда не играла, натянула их, посмотрев видео в телефоне.
— На, — сказала она. — Пробуй.
Отец взял гитару, провёл по струнам дрожащими пальцами. Звук вышел хриплый, неумелый. Но он улыбнулся впервые за эти дни.
— Спасибо, дочка, — сказал он.
Катя вздрогнула. Дочка. Она не слышала этого слова двадцать пять лет.
— Я должна ехать, — сказала она. — Мама в больнице.
Он кивнул.
— Передай ей... Передай, что я прошу прощения. За всё. И что я её... ладно, неважно.
Катя уехала на следующий день. В поезде смотрела в окно на проплывающие леса, поля, полустанки. В голове крутилось: что дальше? Оставить всё как есть? Приезжать? Попытаться помирить их с матерью?
Она решила, что будет делать то, что написано в том старом списке. По частям.
Вернувшись в родной город, она пошла в больницу. Мать лежала в палате, смотрела телевизор.
— Ну как съездила? — спросила она.
— Нормально, — Катя села на стул. — Мам, я была у отца.
Мать дёрнулась, нажала на пульте, выключая звук.
— Зачем?
— Хотела понять. Он жив, мам. Он жив и очень несчастен. Он пьёт, живёт в убогой квартире, у него ничего нет.
— Поделом, — жёстко сказала мать. — Бросил семью — получай.
— Он просил прощения. У тебя. И у меня.
Мать молчала долго. Потом отвернулась к стене.
— Поздно просить. Двадцать пять лет прошло.
— А ты его любила? — спросила Катя.
— Любила, — глухо сказала мать. — Потому и не простила. Любовь и ненависть рядом живут.
Через неделю Катя снова купила билет до Твери. И ещё через две. Она привозила отцу продукты, лекарства, купила ему нормальную одежду, записала к врачу. Он отвыкал от бутылки, мучился, но держался. Иногда брал гитару и пытался играть. Получалось плохо, но он старался.
В одну из поездок Катя вдруг сказала:
— Поехали к морю.
Он поднял глаза, не веря.
— Куда?
— К морю. Ты же хотел. Со мной. Маму я уговорю.
Отец покачал головой:
— Она не поедет.
— Посмотрим.
Уговорить мать оказалось почти невозможно. Она кричала, плакала, обвиняла Катю в предательстве. Но Катя была упряма.
— Он умирает, мама. У него цирроз, сердце плохое. Ему осталось немного. Ты хочешь, чтобы он ушёл, так и не узнав прощения?
Мать сдалась, когда Катя сказала последний аргумент:
— Ты сама говорила: любовь и ненависть рядом. Может, пора отпустить?
В июне они втроём сидели в плацкартном вагоне поезда «Тверь—Адлер». Мать смотрела в окно, поджав губы, отец нервно теребил шапку (хотя на улице было тепло). Катя разливала чай в стаканы с подстаканниками.
— Море, — сказал отец, когда поезд подходил к Туапсе. — Я его никогда не видел.
— Я тоже, — призналась Катя. — Только в Турции, но это не то.
Мать фыркнула, но смолчала.
Они вышли на вокзале в Адлере. Воздух был влажный, пахло морем, жареными пирожками и йодом. Отец шёл медленно, опираясь на Катину руку, и всё время вертел головой.
— Вон оно, — сказал он, когда за поворотом открылась синяя полоса.
Он стоял и смотрел. Просто смотрел. Молча. Потом по щекам потекли слёзы.
— Спасибо, дочка, — прошептал он. — Ты сделала то, что я не смог.
Мать стояла в стороне, но Катя заметила, что у неё тоже мокрые глаза.
Они просидели на пляже до вечера. Отец разулся и зашёл в воду по колено, смеялся, как ребёнок. Мать сначала сидела на покрывале, потом тоже подошла к воде. Они оказались рядом — он, сгорбленный, больной, она, седая, но всё ещё красивая.
— Прости, Лена, — сказал он тихо. — За всё прости.
Мать молчала долго. Потом кивнула.
— Живи уже, — сказала она. — Поздно прошлое ворошить.
Вечером, когда стемнело, они сидели в кафешке у моря, ели шашлык и пили вино. Отец не пил — только сок. И улыбался.
— Третий пункт выполнен, — сказала Катя. — Осталось гитару доделать и книгу написать.
— Книгу не напишу, — вздохнул отец. — Не умею.
— А ты надиктуй, я запишу.
Через месяц отец умер. Тихо, во сне. Сердце остановилось. Катя успела приехать на похороны. Мать
