sans-serif]– Он никогда ничего не объясняет.
– Давай попробуем вместе поразмышлять, о’кей?
– Давайте… Я не могу сказать точно, что он чувствует ко мне, но я замечаю, что мне все труднее смотреть ему в глаза, потому что они сбивают меня с толку – я не знаю, что скрывается за его взглядом… Его глаза постоянно противоречат его словам, мимике и поступкам. Однако при всем этом его манеры, словно созданы для того, чтобы очаровывать… гипнотизировать, усыплять бдительность, и поначалу, в отношении меня, ему это действительно удавалось, но теперь… – Эрика покачала головой, – теперь он не может обмануть меня своей игрой: обворожительной улыбкой, вкрадчивым голосом, подкупающими словами, теперь я знаю, чего это стоит… Что он может быть и другим, без причины, без какого либо внешнего влияния… Его настроение невозможно предсказать… Оно меняется, как наша прибалтийская погода… Бывают дни, когда он изводит меня ревнивыми придирками, обвиняя в несуществующих проступках, в несвойственном мне поведении… В другие дни, ему нравится быть отстраненным, холодным, почти жестоким, – и тогда он пугает меня, а потом вдруг снова становится ласковым, порой до угодливости… Иногда он говорит, что видит во мне свою «страдающую половину»; но в нем есть и другая половина, которая «сидит в партере с попкорном» и наслаждается зрелищем чужих страданий, моих страданий… Впрочем, я тоже его мучаю, – добавила она тихо, будто в сторону – он с самого начала обещал, что будем мучиться…
– Ты пыталась с ним расстаться, хотя бы на время?
– Пыталась… В первый раз, я выдержала без него пять дней, во второй – три недели… И это далось мне с величайшим трудом. Каждый раз я чувствовала себя так, будто теряла что-то очень важное, моя жизнь становилась совершенно бессмысленной и пустой, превращая дни в одну сплошную череду календарных крестиков… Я не знала, куда себя деть, в конце концов я переставала с собой бороться и звонила ему первая… Сложность еще состоит в том, – она сделала паузу, словно раздумывая говорить или нет, рассеянно провела рукой по волосам, вдохнула, – что… я постоянно боюсь за его жизнь, эта мысль сводит меня с ума, делает безвольной, беззащитной перед ним… и я ненавижу его за это!
– Боишься в каких-то конкретных ситуациях, или вообще?
– Вообще. Всегда. Как будто он вживил в мой мозг электрод, и я должна быть постоянно с ним на связи (грустно усмехнулась, притронувшись рукой к виску). Если его нет в городе, мы обмениваемся письмами.
– Может быть, хочешь еще что-то рассказать?
– Не знаю, насколько это интересно. Просто как штрих… Ну вот однажды он забыл своего четырехлетнего племянника в гостинице.
– Как это забыл?..
– Так – «забыл». Он тогда сказал себе: «А теперь забудь его» – и ушел. Ему просто надоело с ним возиться.
– Но он, вероятно, предварительно сделал звонок кому-то из родственников, чтобы мальчика забрали.
– В том-то и дело, что нет. Ушел и все. Бросил ребенка одного. Перепуганные родители узнали об этом, когда связались с ним по телефону. Достаточно странно, вы не находите?
– Пожалуй… Эрика, а родители в курсе твоих отношений?
– Я им собиралась рассказать, но теперь передумала.
– Почему?
– Потому что не хочу, чтобы они волновались и чтобы о нем кто-то знал… как и он не хочет, чтобы кто-то знал обо мне, – с внезапной злостью выпалила она.
И отвернувшись, заплакала.
… – У тебя есть платок? Возьми мой.
… – Как ты себя чувствуешь?
– Уже лучше.
Дождь сильнее застучал в окно.
– Ничего, мокрый дождя не боится, – улыбнулась Эрика, вытирая слезы.
Доктор Вернер вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется дотронуться до ее лица. Это его смутило. Нарушение «границ» в отношениях врача с пациентом, эксплуатация влияния и доверия – пошлый штамп, слабое звено в психотерапевтической практике… Его близкий друг и коллега, увлекшись юной пациенткой, был вынужден сменить место работы, когда об этом стало известно. Доктор Вернер, как и подобает профессионалу, осудил его действия со всей возможной строгостью, присоединившись к хору обвиняющих голосов, дружеские чувства в нем уступили место справедливому возмущению, однако… неприятный осадок от собственной пристрастности остался. И поднялся в нем сейчас с особой силой.
…Уже собираясь уходить, она сказала:
– Я пришлю вам по почте некоторые из моих писем, мне хочется, чтобы вы их прочитали, – попрощалась, накинула пальто и скрылась за дверью.
Из писем Эрики:
«…Да, я другая. И я могу, конечно, не догадываться, когда мне лгут, как это делаешь ты, – это не мое преступление и даже не вопрос невежества – скорее это вопрос честности другого, каковой, к слову, очень радеет о честности, по крайней мере, на словах…
…Я не хочу верить, что все это было замешено только для того, чтобы заманить меня в постель. Это было бы слишком грустно.
…Есть вещи, которые лучше не трогать. Я это поняла из наших немногих откровенных разговоров. Об этом нельзя говорить. Это чужое, и я ненароком коснулась. Но я не знала, не понимала.
…Как и тебя, меня тоже «болтает» и иногда мне кажется, что я и минуты не смогу прожить без тебя… Но приходит новый день, новые заботы… И я начинаю думать, что в мире существует множество других «прекрасных» незнакомцев, с которыми, возможно, меня сведет судьба. Или, скорее, пытаюсь себя в этом убедить… Но какие бы ни были мысли и заботы, рано или поздно, я чувствую, что неминуемо возвращаюсь на исходную точку: как у Пушкина «я утром должен быть уверен»…, что на следующий день я буду знать, что ты жив. И что ты… жив. Вечно жив. И это не шутка.
…Знаешь, чего я боюсь больше всего на свете? Я боюсь, что однажды мне все же придется наступить себе на горло и расстаться с тобой. И… я знаю, чем это решение может обернуться для меня. И я не желаю этого. Потому что… по какой-то необъяснимой причине – и произошло это сразу, буквально в первую неделю нашей встречи – я не знаю как описать…, я не могу себе объяснить – но почему-то я должна каждый день знать, что ты есть, и что с тобой все хорошо.
Я меняюсь, узнаю много нового о тебе, о себе, но это остается неизменным, и не зависит от моих мыслей о тебе».
Стопка тронутых пылью книг, нацарапанные по краске полустертые надписи, витиеватое переплетение букв – заветное имя.
«…Что проку было бы создавать меня, если бы я вся целиком была только здесь? …Моя самая большая дума в жизни – он и он. Если все прочее сгинет, а он останется – я еще не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью. Он всегда, всегда в моих мыслях: не как радость и не как некто, за кого я радуюсь больше, чем за самое себя, – а как все мое существо. Так вот не говори ты больше, что мы расстанемся: это невозможно и…»
… – Нет, не говорите, не говорите мне этого! Все равно, что вы предложили бы мне… умереть.
– Я лишь предлагаю взглянуть правде в лицо. У вас нет будущего. Более того, ты сейчас находишься в очень уязвимом положении, потому что такие люди, как он, остро нуждаются в чувстве психологической и физической власти над другими… Отстаивая свои права, да еще в такой резкой форме, ты усугубляешь свое состояние. Уступки его власти также не принесут никакого положительного результата. К сожалению, в данной ситуации перевес сил не на твоей стороне, это все равно что весы, на одной чаше которых лежит камень, а на другой – цветок, чья чаша окажется тяжелее?
– Вы рисуете образ какого-то Макиавелли…
– Макиавеллизм ему вовсе не чужд, даже напротив, «лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надежнее выбрать страх», не ручаюсь за точность цитаты… Бесполезно ждать каких-то существенных перемен и несущественных тоже… Он может что-то пообещать, чтобы удержать тебя, но если ты ему поверишь, то снова будешь разочарована…
Эрика не могла отвести глаз от кольца на руке доктора Вернера, блестящий мазок света словно вобрал в себя все ее внимание, – она чувствовала себя змеей, загипнотизированной фокусником-заклинателем.
– Я должна оставить его?..
«Я должна оставить тебя?»
Часы пробили полдень, подул весенний ветер, выгнул парусами оконные шторы, заслонив чистое, майское небо, небесное солнце – солнце надежд, любви и тепла – пора дождей заканчивалась, близилось лето…
Из письма Эрики.
…(Мистеру Хайду – от его лучшей, светлой, л и р и ч е с к о й стороны).
Беда (или счастье?) в том, что я больше не чувствую к тебе того, что чувствовала раньше… И дело вовсе не в твоих поступках или словах – они пусты и иллюзорны, как и ты сам, внешний обманчивый блеск подменяет твою суть и душу, и все, что принято к ней относить, – но в том, что ты словно бы не существуешь отдельно от того, что о тебе думают – я или кто-то другой. В тебя можно вложить любой смысл, наполнить чем угодно, но сам ты останешься тем же, чем и был – человеком-невидимкой, амфибией,
