Пять дней сентября
1. День первый. Велосипед
Легкий ветерок колышет тюль на открытой балконной двери. Солнце не торопится к полудню и пока только ласкает начинающие желтеть листья деревьев. Шорох проезжающих машин, карканье ворон, обрывки каких-то мелодий… громкие голоса прохожих, смех…
Не знаю, как долго я стою посреди этой комнаты…
Ночью, еще в поезде, долго не мог уснуть. Под перестук колес почему-то все повторял про себя когда-то услышанное «все поездки таят в себе возможность невозвращения». К чему это относилось, все никак не мог понять. Всю свою сознательную жизнь я постоянно куда-то ехал. В начале, с родителями по разным военным гарнизонам, так что пока учился, сменил шесть школ в разных городах. Потом поездки по студенческим стройотрядам. Дальше, уже инженером по «стройкам века». Полстраны наверно исколесил. А тут вдруг эта непонятная фраза…
Уже год как я на пенсии. Никак не могу привыкнуть, что никуда не надо спешить, ничего наперед не планировать. Странное ощущение оторванности от привычного внутреннего миропорядка. Появилась даже какая-то, я бы сказал, невесомость.
Своих родителей похоронил десять лет как, жена умерла два года назад, дети разъехались, у них своя жизнь. И от этого появилось чувство одиночества или свободы. Пока не решил, хорошо это или плохо. Нет, меня это не тяготит, просто непривычно как-то.
А тут вдруг всплыло событие, по которому нужно ехать. Про себя, подумал, а почему бы не слетать «без руля и без ветрил», сменить хоть на время ставшую привычной обстановку «оседлости».
Дело в том, что на мое имя пришло официальное письмо. По завещанию Комаровой Надежды Ивановны все ее имущество теперь принадлежит мне и в двухмесячный срок я лично должен появиться и вступить в наследство.
И вот теперь я стою в этой комнате. Стою и не знаю, что мне теперь делать с этим неожиданным наследством. И еще пытаюсь вспомнить хоть что-то из моего раннего детства.
Я родился в этом городе. Но его совсем не помню, мы уехали, когда мне было 5-6 лет. В городе оставалась тетя Надя, которую я тоже не помню,
Родители, пока они были живы, переписывались с ней. Меня же заставляли сначала каракулями, потом более-менее приличным подчерком подписывать ей к праздникам открытки. Потом… жизнь моя завертелась и помчалась. Как-то стало не до родственных связей.
Дом старый, похоже, начала двадцатого века. Квартира небольшая. Крохотная кухонька, холодильник «Саратов», газовая плитка на две конфорки, стол, пара табуреток и открытые полки с утварью. Окно, выходящее во двор, почти полностью закрыто ветвями старой шелковицы. Туалет с сидячей ванной, тут же унитаз. Комната квадратов на двадцать, плотно заставленная мебелью середины прошлого века. Кровать с металлическими прутьями грядушек с шариками, горка подушек, с неизменным ковром, прибитым к стене гвоздями, на котором царевич мечтающий заполучить царевну-лягушку. Тут же рядом шифоньер с зеркальной дверцей. По другой стороне громадный комод с кучей дверок и ящиков. У окна с дверью, выходящей на балкон большое кресло в кожаной обивке, посреди комнаты круглый стол и «венские» стулья. И все это пространство заполнено салфеточками, половичками, вышитыми скатерками, кружевными покрывалами и прочим рукоделием.
В дополнении, рядом с комодом тумбочка с современным телевизором «MUSTERI» а вся стена от комода до двери заполнено рамочками разных размеров и фактуры с фотографиями, грамотами, открытками и картинками, вырезанными из «Огонька».
И во всем этом тесноватом пространстве у меня вдруг возникает стойкое ощущение, что хозяйка этого по-стариковски уютного «гнездышка», вот-вот, войдет в комнату, всплеснет руками и молвит «Это кто же такой к нам пожаловал?»…
И вот это ощущение, которому пока не придумал название, заставило меня подойти и начать рассматривать «галерею». Все-таки была надежда вспомнить, как выглядела тетя Надя. На первой же фотографии была молодая девушка в форме старшины с маленькой девочкой лет девяти, прижавшейся к ней. На груди старшины несколько медалей, орден «Красной Звезды» и нашивки за ранения.
Занявшись несложным подсчетом, я вдруг понял, что эта старшина и есть тетя Надя, а девочка… господи, неужели… это моя мама! Такой маленькой я никогда ее не видел. Чтобы не было сомнений, рядом знакомая свадебная фотография моих родителей, на которой они тоже такие молодые.
А вот эту фотографию я впервые вижу. Голенький годовалый младенец, с широко открытыми глазами и ртом, глядящий прямо на меня.
- Бог мой!.. Неужели я? Но тогда… - я стал лихорадочно искать на стене и другие доказательства моего присутствия. Но вот же вот… вот она - открытка к первому маю с моими каракулями «Дарагая тетя Надя, паздравляю с праздником! как пожаваете. Сохраните мой лисипед я скоро пиеду. Ольке пивет. Вова».
И тут у меня к горлу подкатывает ком. Пришлось стиснуть зубы и задержать дыхание. Только этого еще не хватало, чтобы под старость так расслюнявиться. Про этот «лисипед» это… как бы… ну, надо же, вспомнил. Да, вроде был такой, кажется, с синей рамой и гудком».
Я еще раз оглядел комнату, только что под кровать не заглянул. Ну, и где здесь может быть, трехколесный велосипед, где мое детство?
Но сам же себя и остановил - велосипеда здесь не может быть, это же квартира тети, а вот где мы тогда жили, тот еще вопрос.
Может быть... я быстро вышел на балкон. Вышел и ослеп от солнечного света, ударившего в глаза, и в этом свете вдруг так явственно «увидел»… увидел, как малец в матроске и бескозырке гоняет по этому балкону на велосипеде, громко дудит в медную трубу с резиновой грушей и кричит на весь дом «поберегись»…
Балкон в этом доме необычный. Он тянется по всему фасаду дома от угла до угла, И двери всех квартир выходят на этот общий балкон, так что вполне возможно, что такое могло быть на самом деле.
Медленно вернулся в комнату и рухнул на кресло, отозвавшееся глубоким вздохом. Что-то непонятное, давно забытое копошилось в моей голове, заставляя неровно биться сердце. Только через несколько минут смог успокоиться и с горечью сказать самому себе – «Ну, вот, тетя Надя, я и вернулся. Прости своего дурня племянника, что так поздно, вспомнил - жизнь замотала, понимаю, что это не оправдание, так что просто прости».
Но мысль о маленьком велосипеде не отпускала, продолжала сверлить мозг. Ведь где-то же он должен быть. И совершенно непонятно, что я так зациклился на этом «лисипеде»… он верно давно уже в металлоломе, полвека прошло. И, потом, на кой он мне сдался? А действительно, на кой?
Я не курю уже… лет пять, наверно. А тут вдруг начал шарить по карманам в поиске сигарет. Виной ли тому теткин портсигар, лежащий на тумбе возле телевизора, который я машинально взял. Портсигар, по-видимому, серебряный, на крышке герб Советского Союза и гравировка «Нашей Надюхе, лучшему снайперу первого Белорусского фронта». Я даже не пытался вспомнить, курила ли она, портсигар был пуст, и запаха в нем не было. Зато с улицы потянуло ароматом приличного табака. А еще послышался голос
- Михась, иды снидать. Хватит пялиться на девок бздыхных. Насыпаю тебе борща с галушками, как ты любишь.
- Матэ, погодь чуток. Сейчас он уйдет, вот уже считает монеты…
- Борща ждать не будет, греть не буду понова.
Я снова вышел на балкон. Слева, в самом конце балкона на инвалидной коляске сидит парень лет чуть больше тридцати. В морской бинокль что-то рассматривает на другой стороне улицы, а в углу его рта тлеет сигарета. В дверях же его квартиры руки в боки стоит дородная баба, как я понял, его мать. Увидев меня, она вдруг расплылась в улыбке и громко позвала
- О це я бачу, к покойной Комарихе сродня прибула. Подь-ка сюды, мил человек, побалачим. Уж не племяш ли Ивановны будешь, вона много про тоби поминала? Припозднился тилько, уж полгода как схоронили.
Парень в коляске развернулся и уставился на меня через бинокль. Надо сказать, неприятное ощущение, словно тебя раздевают. Захотелось даже, заслониться ладонью. Я подошел.
- Здравствовать вам. Чернов Владимир Викторович, племянник Надежды Ивановны.
- И вам не хворать. Таки и подумали. Ну, а я Степанида, то сын мой Микола. Долгонько вже ждала вас тетушка. Надолго ль к нам, али тильки продать хату?
- Не хочу оправдываться. Только с неделю назад сам узнал. Пока с квартирой не решил, продам наверное… А у меня к вам пара вопросов, если не возражаете.
- Шо смогу зараз кажу. Спрошай.
- А не знаете, где в этом доме прежде Черновы жили?
- А вот туточки и жили, иде мы с Миколкой живем. Как Черновы съихали, так нас сюды и определили. Это ж сколь рокив тому? Поди полстолетя. Я здесь и Миколку свого родила.
- А вот, скажем… понимаю, глупый вопрос, от Черновых из имущества что-либо сохранилось?
- Хиба ин знат. Може что и було, так може Надежда до соби прибрала.
- А где же она могла хранить, квартирка-то маленькая?
Михаил, теперь уже без бинокля рассматривал меня, вдруг встрепенулся и задумчиво произнес
- А в халабуде ее, что во дворе смотрели?
- Я здесь ничего не помню, мальцом родители увезли, э… халабуда это?
- Сараюшки во дворе стоят, у каждой квартиры своя конура. А вы, Владимир… э…
- Викторович.
- Ага. Я так бачу, что вы курнуть шибко хотите, вона как на пачку зыркаете. Берите.
- Не откажусь.
Только закурил, как…
- Матвевна! Ты у хаты? – вдруг зычно на всю улицу крикнула Степанида. Я от неожиданности чуть не поперхнулся табачным дымом, голуби, что мирно ворковали на перилах балкона, шумно взлетели. А из нутра дома, в его дальнем конце как эхо отозвалось
- Ось пяток хвылин…
- Высунься швидче, гостя до тэбе.
- Да иду вже.
Через минуту на балкон, вытирая руки об фартук, вышла женщина, издали показалось мне, что ей лет сорок с небольшим. И снова у меня что-то сжалось в груди, да так, что вдруг попятился и, наткнувшись на коляску, ухватился за нее. Михаил поддержал, взял у меня из руки сигарету и бросил в стеклянную банку на полу.
- Давно не курили? Эй, папаша, поплохело штоль? Вон как
