(*)
– Что вы…– голос Тома дрогнул, он вспомнил, что Дейгл просил обращаться к нему с дружеской простотой. До дружбы было ещё далеко, но Дейгла это совсем не смущало. Его вообще трудно было смутить. В первый же день, встретив Тома, Дейгл хлопнул его по плечу и спросил:
– Хилланд тебе про меня рассказал?
Том тогда только кивнул. Рассказал, да. Рассказал, что у Дейгла есть дар. Чувствовать, видеть то, что нельзя было объяснить простыми словами и привычному к логике уму. Рассказал, но не до конца убедил. Пробудил любопытство, вернее всего, и даже слегка сбил с толку, смутил, но Том решил, что он выше этого. Если его ставят в пару к этому человеку, значит, так надо. В конце концов, это тоже может быть проверкой на вшивость и преданность Агентству.
Отношения были натянутые. Том ходил за Дейглом, старался не морщиться, когда тот качается, словно пьяный, хватается за дверные косяки, как шумно дышит, выбираясь с места преступления…
Это даже удавалось. Дейгл явно не был смущён недоверием новичка. Он знал – это его судьба, быть всегда тем, кого не понимают и кому не сразу верят. В Агентстве ему тоже верили далеко не все, даже когда ставили эксперименты и подтверждали способности – не верили. Сам Дейгл считал, что это его не должно задевать. Есть вещи, которые человек может не понимать, но это же не означает, что этих вещей нет на свете? Вот он сам, к примеру, не понимает ни слова о ядерных реакторах, но это же не значит, что их нет? Они есть, просто за пределами его сферы внимания и понимания. Если бы ему было нужно он бы, может быть, и разобрался, но оно ему нужно?
Вот и с ним также.
Нет, в юности, страдая от своих видений, Дейгл с радостью подписывался на любые испытания и эксперименты. Его терзали бессонницей, адреналином, снотворным… всё для того, чтобы убедиться – он не сумасшедший и не лжец. Но Дейгл это и сам знал, а вот откуда идут его видения – не предполагал. И за все испытания не стал ближе к разгадке. В конце концов, он устал от людской самонадеянности и решил, что будет приносить пользу.
Сейчас Дейгл относил себя к породе философов. Тех самых, которые равнодушны к смене дней, дат и праздникам, ведь день наступает снова, а потом сойдёт и никакие внутренние бури не повлияют на это.
– Ты, – кашлянул Том, желая сгладить неловкость, – ты знаешь, что нас завтра ждут с первыми данными по делу ноль-ноль-восемь?
Вопрос был нелепым. Конечно, Дейгл знал. Он знал об этом ещё задолго до того, как этот вызов оформился в голове начальства.
– Знаю, – но Дейгл не стал ехидничать. Том не Хилланд, не старина, не его приятель, который и сам привык к его шуткам, и шутил, откровенно говоря, не хуже.
Здесь же пока до шуток было далеко. Дейгл знал – это вопрос привычки. Ещё пару недель и Том будет относиться к нему ещё проще, ещё мягче. Через пару месяцев будет коситься на других и удивляться – как они работают без Дейгла и поддержки в виде чего-то необъяснимого, приходящего видениями, особенной формой чутья, обострённой интуицией?
Привыкнет, сам не заметит! Дейгл видел это в будущем Тома. Видел он, правда, и вариации его судьбы, которые его не устраивали, но они ещё не проступили, не очертились так, чтобы стать безысходностью и были лишь предупреждением, посланным не то в насмешку, не то в остерёг – Дейгл точно не знал.
– И… – Том мялся, не зная, как подобраться к тому, что его волновало. А волновало его вполне объяснимое – дело! Кто подозреваемый?
Дело было поганое. от него тянуло семейностью, и от этого становилось заведомо гадко. Дейгл по своему опыту знал, что никто не способен на худшие поступки от человека к человеку, чем самые близкие люди. Те близкие люди, что знают о счетах и тайнах, что могут от любви и алчности потерять всякое здравомыслие. Он видел это много раз, как и всякий опытный агент, но вс ещё не мог отмыться от чувства гадливости.
Дело, о котором говорил Том, к которому их подключили и по которому требовали первые результаты завтра с утра, было как раз таким – семейным. И сложным. Впрочем, к иному делу Дейгла бы и не подключили.
Началось банально – обнаружено тело женщины. Признаков насильственной смерти нет, но вскрытие показало отравление. Безжалостное, циничное отравление, которое не могло быть случайным – яд попал через пищу и ещё держался в желудке. Выходило, что несчастная страдала и страдала долго. Дейгл знал, что смерть, приходящая через желудок – самая грязная, когда человек выплёвывает сам себя. Здесь было также.
Личность установили быстро. Элла Брамс – женщина ничем не примечательная, без особенного имущества, без долгов и скандалов. Жила тихо и не привлекала к себе никакого внимания. Пожалуй, единственное настоящее внимание ей досталось от криминалистов и агентов, то есть, после смерти.
Элла была вдовой. В жизни ей пришлось тяжело –после гибели мужа в аварии, она осталась с двумя детьми. Их, как самых близких, и взяли в первую очередь в работу.
Никаких обвинений не было представлено. Сначала надо было опросить, понаблюдать, найти доказательства вины – доказать вину всегда сложно и всегда необходимо, даже если это очевидно.
Сын – Генрик – закатил страшный скандал, бушевал и клял, требовал найти настоящих убийц, а им дать оплакать умершую мать.
Это можно было бы счесть отвлечением внимания продолжить разработку, если бы у Генрика не было бы стопроцентного, каменного алиби. Он был в больнице в это время. Более того, никаких подозрительных контактов не имел. Его проверили на два раза, один раз открыто, другой раз тайно и углублённо, чтобы не вызвать раздражения и попытки скрыть что-то, если есть что скрывать. Но ничего не нашли. Не было ни только зацепки, не было даже намёка на зацепку.
Дочь была на второе. Мари Брамс. В отличие от своей матери, что жила тихо, Мари жила буйно и активно искала себе счастья. То, что для счастья надо было постоянно работать и трудиться, ее не устраивало. На Мари висело много долгов за попытку уйти то в один, то в другой бизнес – от салона красоты до пошива одежды, от фотографирования до кондитерского искусства, неизменно прогоревших, стёртых в пыль. Были и бурные, такие же какие-то неудачные романы. Словом, Мари гналась за счастливым билетом, а билет не попадался. Попадались какие-то трудности с налогами и клиентами, рекламой и санитарной инспекцией, женатые и не желающие разводиться мужчины и лишённые щедрости в её, Мари, сторону… словом, жизнь била ключом.
И это давало мотив.
– Имущество, – рассуждал Том, когда его подключили. Вообще-то подключили «их», то есть его и Дейгла, а если быть откровенными до конца, то гораздо больше Дейгла, чем Тома, но Том, как новичок, рассчитывал проявить себя по-настоящему перед коллегами и показать, что он всё-таки лучший выпускник, а не какой-то там зависящий от странноватого напарника приплод. – У Эллы Брамс осталась квартира, машина и счёт. Мари могла решить, что это решение всех её проблем.
Коллеги, которые были и старше, и опытнее и устальше, не отреагировали на рассуждение Тома. Нет, они между собой как-то коротко переглянулись, но не поддержали и не похвалили его разборчивость.
Том решил не обращать внимания на это и продолжил с большим запальчивым вдохновением:
– Мари могла приехать к матери с уговором, вероятно, она надеялась попросить деньги. Может быть даже в долг. Но Элла, наверное, устала от дочери и от того, что деньги уходят на её капризы и неуступчивость, и отказала…
– Это всё прекрасно, – перебила его Солен, изначально поставленная на расследование этого дела, но запросившая помощи Дейгла, – но это было б очевидно. Доказательств нет. Обвинение не построить на пустом подозрении и том, что соседка Эллы за три дня до её смерти видела Мари у дома.
Том сник. Конечно, если бы всё так было легко, они бы не запросили помощи, сами бы надавили на девушку и так бы получили признание. Но признание это не всё, если нет хоть каких-то слабеньких улик. А их нет.
Перерыт на три раза весь дом и Мари, и Эллы. Опрошены соседи. В принципе, дело могло отправиться в ряд безнадёжно-нелепых, затяжных, что идут годами и никак не могут кончиться, задерживая в своей липкой паутине всех – и виноватых, и потенциально виноватых. Но в дело вмешался случай. Кто-то из опрошенных соседей сболтнул что-то своему другу, а тот, ловкий и пронырливый журналист, поспешил воспользоваться случаем.
В сети появились заголовки о бездействии властей, о том, что дело тянется слишком медленно, ехидничали, изголяясь в мастерстве, и комментаторы, вспоминая свои столкновения с властями, когда дело тоже шло медленно или не шло вовсе.
Неприятно, конечно, но такое бывает. Однако, в этот раз заголовок попал на глаза высшему начальству. Таким образом и было сделано внушение и проведена переброска сил, и назначенная поначалу Солен запросила, хоронясь от разборок, помощи Дейгла.
А тут появился Том, решивший всех поразить наивностью суждений! Было с чего прийти в бешенство и раздражение.
Но вступился сам Дейгл:
– Полегче на поворотах, Солен.
Солен засопела, обиженная. Раздраженным остался и Том. Да, за него вступились, но разве он ребёнок? Разве он сам не может за себя постоять?
И вот – назавтра доклад, а Дейгл по этому делу ещё и слова не сказал. Том начал первым, поборов в себе смущение, смешанное с досадой и даже презрением.
– И что ты думаешь? – спросил Том, побеждая себя.
Дейгл видел его борьбу, видел, как страх встаёт над
