Игорь пристегнул ремень и машинально поправил спинку кресла. Он летал часто — слишком часто, если честно. Раз в месяц, иногда чаще: конференции, встречи, короткие командировки, от которых кружилась голова не хуже, чем от дешёвого виски. На этот раз всё было особенно буднично: два дня переговоров, подписи, ужин с партнёрами — и обратно в Москву.
Единственное отличие: направление. Самолёт летел не в Германию и не в Питер, а в маленький городок на юге, где он родился и откуда сбежал двадцать лет назад. С тех пор был там всего дважды — на похоронах отца, потом на маминой могиле. Оба раза хотелось поскорее обратно, к шуму столичных пробок, к своим проектам, к жизни, в которой некогда думать.
Он откинул голову на спинку и закрыл глаза. Вчера они с коллегами сидели в баре, спорили о какой-то презентации. Кто-то напился и пел под гитару «Кукушку». Смешно, но именно этот мотив застрял у Игоря в голове, и теперь тихо тянулся вместе с гулом двигателей. Он даже чуть улыбнулся.
— Простите, вы будете сок или воду? — спросила стюардесса, склонившись над ним. Улыбка — стандартная, отрепетированная.
— Воду, пожалуйста.
Она протянула пластиковый стакан, он кивнул. Вода была тёплой, будто простояла на солнце. Но пить хотелось.
— Воду, пожалуйста.
Она протянула пластиковый стакан, он кивнул. Вода была тёплой, будто простояла на солнце. Но пить хотелось.
Сосед в кресле справа что-то пробормотал, листая журнал.
— Цены сумасшедшие, да? — поднял он глаза.
— Всегда были, — ответил Игорь. — Они тут часы продают по цене квартиры.
Оба усмехнулись, и на мгновение стало легко, почти по-домашнему.
— Цены сумасшедшие, да? — поднял он глаза.
— Всегда были, — ответил Игорь. — Они тут часы продают по цене квартиры.
Оба усмехнулись, и на мгновение стало легко, почти по-домашнему.
Самолёт шёл ровно, мягко покачиваясь. Где-то впереди заплакал младенец, но мать быстро его укачала. Кто-то щёлкал выключателем над головой, пытаясь поймать свет от лампочки. Девушка через проход хихикала, над очередным видео, — экран её телефона озарял лицо белым светом, и она выглядела моложе, чем была на самом деле.
Игорь снова повернул голову к иллюминатору. Ожидал увидеть хоть бледный огонёк деревни внизу, полоску шоссе, мерцание звезды сверху. Но за стеклом расползался лишь ровный, глухой мрак. Такой плотный, казался чёрной матовой плёнкой, приклееной к стеклу.
— Темно, да? — снова заговорил сосед, заглядывая через его плечо. — Хоть глаз выколи.
Игорь пожал плечами:
— Ну... ночь же.
Но в груди уже шевельнулось что-то липкое, неприятное. Не ночь это. Ночь всегда дышит. А это — пустота.
Игорь пожал плечами:
— Ну... ночь же.
Но в груди уже шевельнулось что-то липкое, неприятное. Не ночь это. Ночь всегда дышит. А это — пустота.
Игорь машинально проверил телефон. Экран мигнул, значки сети исчезли. Пусто.
Ну да, самолёт. Чего он ждал? Вечно забывал про это. Всё равно привычка осталась — потянуться к экрану, надеясь, что там всплывёт сообщение от сына. «Ну хоть смайлик пришли», — подумал он и, сам себе усмехнувшись, заблокировал экран.
Ну да, самолёт. Чего он ждал? Вечно забывал про это. Всё равно привычка осталась — потянуться к экрану, надеясь, что там всплывёт сообщение от сына. «Ну хоть смайлик пришли», — подумал он и, сам себе усмехнувшись, заблокировал экран.
— Тоже не ловит? — снова голос соседа.
— Не ловит, — кивнул Игорь. — Тут и не должно.
— Ага, — ответил тот и снова уткнулся в журнал. На этот раз он рассматривал рекламу дорогих курток, гладил пальцем глянцевую бумагу, будто мог нащупать ткань.
— Не ловит, — кивнул Игорь. — Тут и не должно.
— Ага, — ответил тот и снова уткнулся в журнал. На этот раз он рассматривал рекламу дорогих курток, гладил пальцем глянцевую бумагу, будто мог нащупать ткань.
Самолёт мягко качнуло, как будто кто-то подул снизу. Ничего особенного, просто воздушная яма, сказал себе Игорь. Но стакан с водой дрогнул, и круги на поверхности пошли слишком ровные, как если бы кто-то барабанил по нему невидимым пальцем.
Из соседнего ряда донёсся разговор:
— Ты уверена, что они нас встретят? — спросила женский голос.
— Конечно, я же звонила. Сказали: будем ждать прямо у выхода, — ответила вторая.
— Ты уверена, что они нас встретят? — спросила женский голос.
— Конечно, я же звонила. Сказали: будем ждать прямо у выхода, — ответила вторая.
Слово «ждать» как будто застряло в голове. Игорь снова прижал лоб к стеклу. Там по-прежнему ничего. Ни одной искры. Ни полоски света. Просто чёрная ткань, натянутая вокруг самолёта.
Он вдруг подумал о матери. Той самой, которая лежала на старом кладбище за городом уже больше десяти лет. Вспомнил, как в тот день в чёрном пальто стоял у могилы, и как странно было смотреть на землю, когда в памяти ещё звучал её смех. И сейчас, глядя в иллюминатор, он на секунду почти услышал это «Игорёк…» — и дёрнулся, как от электричества.
— Всё нормально? — сосед снова отвлёк его.
Игорь моргнул. Улыбнулся:
— Просто вспомнил кое-что.
— А, — сказал сосед. — Ну, главное — не думай о турбулентности.
Игорь моргнул. Улыбнулся:
— Просто вспомнил кое-что.
— А, — сказал сосед. — Ну, главное — не думай о турбулентности.
Игорь пытался читать, но слова не держались в голове. Строчки уплывали, буквы слипались, и он ловил себя на том, что смотрит не в книгу, а в тёмное стекло рядом. Снаружи — чёрнота. Обычная, вроде бы. Он отмахнулся: ночь есть ночь. Что ещё там должно быть?
Сосед справа перевернул страницу журнала и тихо хмыкнул:
— Шесть тысяч евро за часы. За такие деньги можно «Шкоду» купить.
— Угу, — сказал Игорь. Улыбнулся вежливо, хотя и не смешно было.
— Шесть тысяч евро за часы. За такие деньги можно «Шкоду» купить.
— Угу, — сказал Игорь. Улыбнулся вежливо, хотя и не смешно было.
Из-за прохода донёсся женский голос:
— Она сказала: «Жди нас к обеду».
И тут же второй, более высокий:
— А моя тоже сказала: «Жди нас к обеду».
— Она сказала: «Жди нас к обеду».
И тут же второй, более высокий:
— А моя тоже сказала: «Жди нас к обеду».
Совпадение, конечно. Просто два пассажира рядом повторили одну и ту же фразу. Но от этого «жди» в груди стало холодно, словно кто-то открыл дверь и впустил сквозняк. Он снова уставился в иллюминатор.
Чёрное стекло отражало его лицо — бледное, усталое. Ни облачка, ни огонька внизу. Только ровная тьма, такая густая, что казалось, протяни руку — и пальцы исчезнут в ней без следа.
— Темно, да? — снова раздалось справа. Сосед оторвал взгляд от журнала, заглянул через плечо. — Хоть глаз выколи.
— Ночь, — отозвался Игорь. — Всё как всегда.
— Ночь, — отозвался Игорь. — Всё как всегда.
Он сказал это вслух, но внутри слова прозвучали иначе: ночь всегда живая. А эта… будто мёртвая.
Он положил книгу на колени, сделал ещё один глоток тёплой воды и закатил глаза: надо же, самолёт полный, а ощущения, будто сидишь в подвале.
В проходе снова скрипнула тележка. Стюардесса вежливо нагнулась к соседнему ряду:
— Кофе или чай?
Женщина через проход подняла пластиковый стакан:
— Чай, спасибо. И лимон, если можно.
А её подруга, хмыкнув, добавила:
— И мне чай… с лимоном.
— Кофе или чай?
Женщина через проход подняла пластиковый стакан:
— Чай, спасибо. И лимон, если можно.
А её подруга, хмыкнув, добавила:
— И мне чай… с лимоном.
Обе произнесли эти слова с одинаковой интонацией, словно репетировали. Игорь на секунду подумал, что ослышался, но девушка в наушниках захихикала и повторила тоненько, чужим голосом:
— С лимоном, с лимоном…
— С лимоном, с лимоном…
Сосед перестал листать журнал, нахмурился, но ничего не сказал.
Самолёт чуть дрогнул. Капля воды снова качнулась в пластиковом стаканчике, дрожь пробежала по его поверхности мелкой сеткой, как по барабану. Игорь машинально поднёс палец, коснулся воды — та на секунду застыла, словно стекло. Это показалось странным, но он тут же отогнал мысль: усталость, вот и всё.
***
Капитан Сергеев снова перевёл взгляд от приборов на лобовое стекло. Там не было ровным счётом ничего. Даже безлунной ночью в облаках всегда есть просветы, линия горизонта, хотя бы мутный свет звёзд. Сейчас же — глухой чёрный экран, будто кабину вывели в ангар и забыли включить свет.
— Может, мы в облаках, — сказал он вслух. Голос звучал неуверенно.
— В облаках? — Второй пилот поднял глаза. — На такой высоте? И без турбулентности? Да и радар пустой.
— Электромагнитная буря, — предположил Сергеев. — Солнечная активность, плазменные слои… бывает.
— Тогда должны быть помехи.
— Ну вот и есть, — он постучал пальцем по включенной рации, где шелестела только тишина.
— В облаках? — Второй пилот поднял глаза. — На такой высоте? И без турбулентности? Да и радар пустой.
— Электромагнитная буря, — предположил Сергеев. — Солнечная активность, плазменные слои… бывает.
— Тогда должны быть помехи.
— Ну вот и есть, — он постучал пальцем по включенной рации, где шелестела только тишина.
Он сам понимал: не убеждает. Всё равно внутри скреблась мысль, что это не похоже ни на один сбой, с которым он сталкивался за двадцать лет.
Второй пилот наклонился к боковому окну, прижался лбом к стеклу.
— Слушайте… а может, это снеговые поля внизу? Мы просто их не видим?
— Снег не такой, — покачал головой Сергеев. — Снег чуть белеет в темноте. А это… чёрное.
— Слушайте… а может, это снеговые поля внизу? Мы просто их не видим?
— Снег не такой, — покачал головой Сергеев. — Снег чуть белеет в темноте. А это… чёрное.
Он замолчал.
Они оба сделали то, что всегда делали в сомнительных ситуациях: проверили приборы ещё раз. Курс — ровный. Высота — стабильная. Горючее — в норме. Моторы — как часы. Всё работало, кроме того, что за стеклом не было мира.
— Понимаете, — сказал второй пилот тихо, — если бы там была гроза, я бы это понял. Если бы там был океан, тоже. Но это же не ночь. Ночь всегда чем-то дышит.
— Дышит, — согласился Сергеев. И снова уставился в чёрную пустоту.
— Дышит, — согласился Сергеев. И снова уставился в чёрную пустоту.
Он пытался сказать себе: мы просто потеряли ориентиры, сейчас выйдем на маяк, будет посадка, всё как всегда. Но слова не выстраивались в голове. Как будто пустота снаружи заглушала и слова тоже.
В конце концов он потянулся к микрофону. Но сказал в салон не «всё в порядке» — язык не повернулся.
— Уважаемые пассажиры, — произнёс он глухо. — Мы продолжаем полёт. На данный момент навигационные средства временно недоступны, но самолёт работает штатно. Экипаж контролирует ситуацию.
— Уважаемые пассажиры, — произнёс он глухо. — Мы продолжаем полёт. На данный момент навигационные средства временно недоступны, но самолёт работает штатно. Экипаж контролирует ситуацию.
Он отпустил кнопку.
В наушниках снова зашипела тишина. А снаружи чёрная стена продолжала держать их в себе, будто ждала, когда топливо иссякнет.
***
Громкая связь щёлкнула и умолкла. Секунду стояла тишина, густая, как в подвале. Потом в ней что-то треснуло. Не в приборах — в людях.
Сосед справа резко закрыл журнал и сунул его в карман сиденья. Лицо его вытянулось, глаза блестели.
— «Штатно»… слышали? — сказал он громко, даже слишком. — А что это значит, «навигаторы недоступны»? Мы что, заблудились?
Никто не ответил. Но головы вокруг повернулись.
— «Штатно»… слышали? — сказал он громко, даже слишком. — А что это значит, «навигаторы недоступны»? Мы что, заблудились?
Никто не ответил. Но головы вокруг повернулись.
Через проход девушка в свитере с зайцами вдруг спрятала телефон в сумку и заплакала. Не громко, без истерики, а как-то сухо, с дрожью. Соседка рядом, совсем незнакомая женщина, протянула ей салфетку. Та взяла и сжала в кулаке, не вытирая глаз.
[justify]На пару рядов впереди мужчина в дорогом костюме нажал кнопку вызова стюардессы. Когда та подошла, он заговорил слишком громко:
— Объясните мне, что значит «временно нет навигации»? Я требую связаться с землёй! У меня пересадка, понимаете? Весь график летит к чёрту!
Стюардесса наклонилась, что-то
