Ну, вот, все нормально. Меня здесь ждали, чтобы объяснить, наконец…
И то, что сегодня я не пошел по официальным инстанциям, для представления своей личности, сочли за пренебрежение к установленному порядку… и «пригласили».
Стоп! Когда меня ждали? В каком году? Голова кругом. И как я буду представляться? Инспектор из будущего? Инспектор цирка, который еще не построен… и еще даже не…
Да, но кто-то же оплачивает мой номер, пансион… это как? Так что нужно будет, молчать и больше слушать.
Кстати, остался без ужина. Ресторан только до десяти. Надеялся, что по дороге из кинотеатра что-нибудь куплю, но магазины вообще до девяти вечера.
Если я завтра попадаю в 63-ий… то идти мне в милицию или нет? На повестке ясно стоит дата – 26 июля 1962 года в 10.00 утра.
Только я собрался уже ложиться, как до этого в безмолвной гостинице услышал довольно явственно чьи-то голоса. Выключил свет и осторожно выглянул в коридор. Кстати, сегодня в коридоре горели несколько бра, не пришлось шарахаться в темноте. Вспомнил, нет еще одиннадцати.
В коридоре никого. А голоса ясно слышны – не то ссорится кто-то с кем-то, не то просто… выясняют отношения. Выходит, что в гостинице я уже не один. Прислушался и понял, что разговор идет за стенкой, слышимость просто на редкость отличная. Да и разговор очень любопытный. Понимаю, что подслушивать совсем нехорошо – а только куда деваться, если у моего номера такая акустика, «прямо театр у микрофона».
Голоса молодые
- Чепуха… сплошная чепуха. Гадость, мерзость, идиотизм.
- Да, но все могло быть иначе.
- Что, что, что? Что могло быть иначе?
- Все могло быть иначе, если бы…
- Если бы что?
- Если бы у нас было Уважение. Если бы у нас была Вера.
- Уважение? Вера? Во что? В коммунизм, в доброго боженьку? Ты что, совсем рехнулась? Бежать нужно отсюда, понятно? Что есть сил бежать.
- Куда ты отсюда убежишь? Пойми, Левушка, родной, дело не в месте, где мы теперь. Мы погрязли в скверне, мы кажемся сами себе такими маленькими уродцами. Нас превратили в них, воспитали и оболванили. Это ты хоть видишь? Ведь существует что-то вне этого лепрозория, этой страны, вне нас, вне наших ссор и перебранок, всей этой чепухи, как ты выражаешься, что-то великое… вечное.
- Это у тебя что, от религии? Я твоих заскоков не принимаю, учти. Я атеист.
- Причем тут религия?
- Притом, что ты несешь жуткую чушь. И ходишь с таким видом… словно святая великомученица.
- Мне просто кажется, что я сейчас познаю себя. У меня открываются глаза, я начинаю ощущать, что значит жить. Я чувствую это, ты понимаешь? И вот я вижу, что такое жизнь, какой она должна быть, и вижу, как я сама, как ты, как нас… мы все вместе, втаптываем эту жизнь в грязь…
- Надеюсь, ты не собираешься проповедовать это на площади?
- Если бы…
- Скажи мне одну вещь, девочка моя? Чем ты недовольна конкретно?
- Я хочу быть свободной…
- Тогда на кой черт мы приехали сюда? Где ты была раньше, чем думала, когда меня партия послала в этот «ящик»?
- Очнись, какая партия? Ты же ничего не хотел слышать. С твоими мозгами в столице или, того пуще, за кордоном…
- Молчи. Ради всего святого, молчи.
- Боишься. Боишься ареста, лагеря, ты всего боишься. Ты просто боишься жить!
- Жить? Как жить?
- Вот видишь, теперь ты уже орешь на меня. Главное, не как жить, а ради чего…
- Ну и?
- Что?
- Ради чего же жить?
- Ради… ради самой жизни…
- Ну, все, приехали! Вот она женская логика – сначала обхаять все кругом, а потом, вдруг согласиться и принять…
- У меня будет ребенок…
- Бах! Вот так сразу… без подготовки. Ты хотела сказать, у нас.
- У нас. Да, я хотела сказать, у нас.
- Так это же здорово. Я люблю тебя, Галчонок.
- Я хочу… я хочу, чтобы наш ребенок был счастлив. Понимаешь ты это?
- Еще как! И я этого хочу.
- В этой стране он не сможет…
- Я все сделаю, что бы смог. А нет – мы уедем, уедем, куда захочешь. Мне все равно, где с тобой жить. С тобой и с нашим будущим ребенком.
- Я хочу уехать прямо сейчас.
- Ты же знаешь, что это невозможно… по крайней мере, сейчас. Завтра. Завтра я непременно что-нибудь придумаю. Ты же сама сказала, что с моими мозгами…
- Левушка, я очень тебя люблю. Очень!
- Я тебя тоже.
- Если тоже, то может быть, ты, наконец, выключишь этот дурацкий свет?
Вот, люди живут. Мучаются, страдают, ищут «птицу счастья завтрашнего дня». За этой стенкой люди по-своему счастливы и может быть, даже не понимают своего счастья. Счастье можно понять только тогда, когда его уже нет, прошло… но все же было. Вот ты сам помнишь, был ли ты когда-нибудь счастлив? Счастлив, до самозабвения?
И тут мне стало совсем плохо. Накатило и наехало. Как за спасательный круг схватил в руки яблоко, в гордом одиночестве лежащее на столе, запричитал вдруг, заохал по-бабьи. Но, правда, не вслух, про себя. И так минут может двадцать, насилу успокоился. И с чего бы? Бывало в жизни и похуже. Только двое суток этой злосчастной «командировки», а уже такие сопли. Негоже так вот раскисать, совсем негоже. Из любой ситуации нужно извлекать… или же просто замереть и ждать. Ждать какой-нибудь перемены к лучшему. Завтра потопаю в милицию, там мне все хорошо объяснят, что к чему, и, глядишь, все и устаканится как-нибудь.
В голове кутерьма настоящая пошла из обрывков воспоминаний, но чего-то такого, по настоящему «самозабвенного» не припоминалось.
И вдруг я услышал тонкий запах, исходящий от яблока. Запах шампуня с горечью полыни… и запах этот ознобом прошелся от затылка до лопаток. И острая мысль также внезапно поразила - а ну как завтра не прыгну через год, что тогда? Я не хочу оставаться здесь навсегда!
Проснулся довольно рано. Проснулся оттого, что замерз под одной простыней. За окном, по листьям тополя тихо шелестел дождик. Где-то вдалеке прошумела электричка, напомнив о моем желании познакомиться с дорожными коммуникациями на предмет бегства из этого Города.
Включил динамик. Минут пять стояла тишина с легкими потрескиваниями, а потом
- Пик-пик-пик-пик-пик-пик… Союз нерушимый Республик свободных, Сплотила навеки великая Русь…
Слов старого гимна, как в прочем, и нового, я не знал, хотя приходилось иногда на разных официальных сборищах стоять и «петь». Хоть мелодия та же осталась, и то хорошо.
- …Московское время шесть часов. С добрым утром, товарищи! Сегодня 26 июля. Последние известия…
Я чуть было не заорал – «Год-то сегодня, какой?».
- … вчера в Кремле Председатель Верховного совета Никита Сергеевич Хрущев в торжественной обстановке вручил орден Ленина и золотую звезду Героя Советского Союза… первой в истории женщине-космонавту Валентине Терешковой…
16 июня она полетела, а я в этот день родился.
Все! Год шестьдесят третий. Можно поздравить самого себя с годом рождения! А это значит… ничего это не значит. Надо вставать, приводить себя в порядок, завтракать и идти «сдаваться» в милицию.
Стоп. Зачем же идти? Тебя приглашали в прошлом году, а не в этом. А если в повестке указали прошлый год для всех прочих… кто не Мышкин, вроде конспирации? Так что надо идти. Или не идти? Может, ну их в баню? Надо будет, найдут.
Гостиница жила своей жизнью. В коридоре слышны были голоса, шаги, одним словом – наблюдалось движение, и это тоже было положительным явлением. Мне захотелось увидеть ту парочку, что вчера вечером вела весьма содержательный разговор, но вовремя спохватился – год назад это было, теперь, наверно, уже с бэби нянчатся, строят свое семейное счастье. Выглянув в окно и убедившись, что дождь зарядил надолго, достал из шкафа длинный плащ. Никогда не носил плащей, все больше в куртках ходил. Впрочем, своим видом остался весьма и весьма удовлетворен.
В вестибюле сидели на рюкзаках несколько молодых людей. Тут же полез мотивчик про геологов – «а путь наш далек и долог. И нельзя повернуть…». А кто это сказал, что нельзя? А если очень хочется?
За стойкой администратора снова была Людочка. На этот раз на ней был тонкий сиреневый свитерок, а на голове высокая прическа. И я снова припомнил ее название прошлый лет – «воронье гнездо».
Увидев меня, она удивленно захлопала глазами
- М-м-м… Николай… Ильич, кажется. Вы как к нам? Вы же…
- Львович, Людочка, Львович. Видите, какие у меня лохмы, как у льва грива?
- Как у группы «Биттлз», я видела фотку в журнале.
- Как видите, Людочка. Не прошло и года. Вернее, как раз целый год и прошел.
- Но вы же… вас же…
[justify][font=Verdana,