- Не боишься, что я тебя заложу?
- Нет, не боюсь. Мне терять нечего.
Он еще раз осмотрелся, даже за угол дома заглянул. Потом взял меня за пуговицу плаща, притянул к себе. Смешанный запах перегара, чеснока и дешевого одеколона заставил меня поморщиться.
- Слушай сюда и запомни. Я тебе ничего такого не говорил. И вообще тебя никогда в глаза не видел. Ферштейн?
- Само собой… - и зачем-то добавил, явно лишнее – век воли не видать.
- А теперь слушай. Городу одиннадцать лет. И никто, понимаешь, никто еще за десять лет отсюда никуда не уезжал. И не уедет никогда. Здесь похоронят, ферштейн?
- А-а?
- И даже не спрашивай почему. Даже если бы я и знал, то и под пыткой не сказал бы. Но я не знаю. Честное слово.
- Боря, да ты не волнуйся, чего ты? Не волнуйся и не психуй…
- А че мне психовать, че психовать-то? Тут психуй, не психуй, все равно получишь… два метра под звездочкой на кладбище, когда закопают.
- Но как-то сюда попадают?
- Это самое простое. Кто по вербовке, кто по зову сердца или еще как там…
- Вот ты сам как?
- Там, откуда я, жрать было нечего, понял? Очереди за хлебом от забора до обеда. А здесь, как при коммунизме, все есть. Видел, сколько здесь сортов одной колбасы только? Небось, и столице такого нет.
- А откуда все это?
- Не знаю.
- Ну, знаешь… свиней тоже неплохо кормят, а потом… ферштейн?
- А за свиней и по харе, не посмотрю, что старше вдвое.
- Ладно, не гоношись. Не хотел обидеть. Ты лучше скажи… вот же, год назад приезжали из ЦК партии. Они как-то, наверное, обратно уезжали? Значит, не для всех правила писаны?
Боря вдруг чуть не заорал, но быстро снова перешел шепот.
- А кто их видел-то, кто их видел? Может это артисты из местного театра, кто их знает? Загримировали, и нате вам, пожалуйста. Да, точно, так все и было. Вроде бы торжественное заседание было по тому поводу, но я ни одного человека не знаю, понимаешь, ни одного, который был на этом самом заседании. По радио трансляцию мотали… ну, и слушали все. А это, сам понимаешь - записать можно и на северном полюсе.
- Значит, сюда можно, а обратно…
- И даже не думай, если только на дырку в башке хочешь нарваться, то… и все. Я тебе ничего, и ты ничего не слышал. За это тоже не премируют.
- А вот… электрички… они куда…
- Мужик, ты не зарывайся. Сдам и не поморщусь. Мне еще пожить охота, понял?
- Понял.
- А раз понял, то пока. Я потопал.
- Через год, на этом же месте.
Он уже успел отойти несколько шагов. Остановился и, оглянувшись, вдруг заржал прокуренными желтыми зубами
- Ну, ты, хохмач! Бывай. До встречи… через год. Ха!
- Ну, это мы еще будем поглядеть. – Это я уже больше для самого себя, пробормотал – Не так все просто в этой жизни устроено, ох, непросто…
Зал дома культуры «ГХК» очень сильно похож на зал Центрального дома культуры железнодорожников в Москве. Просто копия. Кажется, выйдешь в фойе и из окна увидишь площадь «трех вокзалов». Меня, во время диспута, так и подмывало, встать и выйти посмотреть – может, этот бред прекратится.
Потому что со сцены звучал полный бред. С очень умными лицами, по своему виду, явные начальники, прежде всего непременно цитировали из Ленина, что-нибудь. Потом, из последних решений Партсъезда и очередных Пленумов... и только потом высказывались о собственном видении светлого коммунистического будущего. Слава богу, что хоть стола президиума на сцене не было. Стояла высокая трибуна с микрофоном, непременный графин с водой и стакан. Молодежь в зале явно скучала, все ждали, когда эта бодяга закончится, и начнутся танцы.
Начальнички отговорили довольно быстро. Потом на целый час зарядил свою лекцию о научно-техническом прогрессе профессиональный лектор, лет за пятьдесят с седым «полубоксом» и… седыми густыми бакенбардами на длинном, прямо-таки «лошадином» лице. Профессионализм его заключался в том, что он почти не смотрел в текст и, не прерывая лекции, успевал наливать воду в стакан и даже пить из него, одновременно переворачивая очередную страницу.
Перед началом было объявлено, что после лекции будут ответы на вопросы. И теперь, редко, правда, но, все же оживляя говорильню, по залу с задних рядов порхали листочки с вопросами. Я уже был не рад, что согласился на это «культурное мероприятие».
Муж Людмилы оказался неразговорчивым. При встрече, протянул руку, буркнул - Саша и... и на этом, кажется, его речевой запас исчерпался. Так что всю дорогу разговаривать мне пришлось только с Людмилой. Вернее, говорила, в основном она, я только поддакивал и подкидывал вопросы. Кстати, выяснил аббревиатуру «ГКХ» - горно-химический комбинат. И этот самый Саша, на этом «ГКХ» трудится технологом.
Выходит Город копается под землей, чего-то добывает. Может быть урановую руду, или «кует» оборонный потенциал страны. Тогда становится понятным эта сверхсекретность.
Наконец, лектор благополучно перевернул последнюю страницу, шумно выдохнул в микрофон и сказал – «благодарю за внимание». И тут же принялся читать записки. Записки были довольно глупые и нелепые, вроде – «А как вы считаете, будет ли при коммунизме милиция сажать алкашей на пятнадцать суток?». И в таком же роде. Лектор отшучивался, как мог, стараясь ничего конкретного не произносить.
И вдруг он читает записку – «В зале присутствует писатель-фантаст Николай Мышкин. Хотелось бы услышать его мнение о будущем». И подпись – «группа товарищей». Оглядел зал и с видимым облегчением произнес
- Я с удовольствием предоставляю эту трибуну писателю Николаю Мышкину.
Я посмотрел на Людмилу, но та упорно рассматривала массивную люстру, а Саша, тоже не глядя на меня, заерзал. Ясное дело, их «творчество». Вероятно, в городе не так много писателей, чтобы можно было бы среди них затеряться. Зал закрутил головами, ожил.
Язык мой – враг мой! Мне ничего не оставалось, как сказать сквозь зубы – «ну, вы, други, отчебучили», встать и пойти на сцену.
Мне не приходилось прежде выступать вот так, с трибуны. Говорил со своими актерами, сравнительно небольшой аудиторией, когда у меня был театр, умел доказать свою правоту, если надо. Но говорить без подготовки, в данном случае на довольно щекотливую для меня тему… о будущем… для меня-то оно не совсем такое далекое.
Вот и, допрыгался. А впрочем, давай представим, что это всего-навсего актерский этюд уровня первого курса театрального. Итак, предлагаемые обстоятельства (в самой реальной декорации) - шестидесятые годы, диспут о будущем. Я - классик советской литературы. Нет, это уже слишком, сойдет просто писатель. Писатель и все. Но, по советским меркам, «человековед», «рупор эпохи» и как там еще было...
Все – этюд. Начали!
Я вышел на сцену, забрался на трибуну, помолчал немного и сказал
- Дамы и господа!
Зал сначала замер от неожиданности, но через мгновенье по нему прокатилось оживление, и даже на балконе кто-то попытался робко свистнуть. Вот этот свист меня и «достал», решил все дело – меня, как Остапа Бендера, вдруг «понесло». Я поднял руку, подождал, когда совсем станет тихо. Потом нашел глазами освещенное окно над балконом, в котором маячила лысой дыней голова радиста, и спросил, обращаясь к нему
- У этого микрофона, достаточно длинный провод, чтобы можно сойти с этого пьедестала в зал… товарищ?
«Дыня» почему-то радостно закивала, неожиданно сверкнув золотым зубом. Я взял массивный микрофон вместе с подставкой и сошел с трибуны на авансцену.
- Вот и хорошо. И если еще к этому можно дать свет в зал, было бы, совсем отлично. Мне хотелось бы видеть лица… глаза собеседников.
Свет дали. Я спустился на одну ступеньку в зал и присел на авансцену
- Вот теперь, просто отлично… теперь мы можем запросто с вами разговаривать. Вас очень смутило мое обращение к вам - «дамы и господа»? Вы подумали, что я оговорился? Ничего подобного. Я еще раз с большим удовольствием хочу обратиться к вам. Уважаемые дамы и господа! Говорю так потому, что во мне живет убеждение, что все мы с вами, сидящими в этом зале – господа. Обращения – «товарищ, гражданин» больше говорят о принадлежности к определенному социальному обществу, о солидарности, о согласии с чем-то общим… Я же обращаюсь к каждому из вас в отдельности, перешагивая, через политические, идеологические… да, какие угодно барьеры, обращаюсь непосредственно к вашей человеческой сущности. Напрямую к вашей душе.
[justify]Мы пытаемся понять, что нас ждет в будущем. Кого-то это по-настоящему волнует, остальных же, интересует из простого и понятного любопытства. Человек всегда хотел знать, что его ждет завтра. Вместе с вами я прослушал лекцию и ваши вопросы к выступавшему лектору. И обратил внимание на общую их направленность. Посмотрите, что вас интересует в этом самом будущем – автоматизация, телемеханика, робототехника, медицина, космические исследования для народного хозяйства – одним словом, все, что создает дополнительные удобства существования нашему организму. Мы уповаем на то, что нам придется очень мало работать и при этом иметь все. Для чего? Для того чтобы прожить на десяток лет дольше? Съесть больше пирожных или шоколада? Слетать на Марс или Венеру на экскурсию? Для чего все это, если рано или поздно, мы все равно умрем? А там, за гробом, как утверждает материализм, ничего… хотя это и весьма спорно. Тогда зачем все