- В качестве должностного лица я немного в курсе вашего дела, господин обвиняемый. А потому меня ничуть не удивило ваше восклицание. Так сказать, вопль вашего сердца. Напротив, скажу больше, польстило то обстоятельство, что вы приняли меня за своего друга. Как судья я должен служить закону и поступать по закону, но как человек, как простой гражданин общества, признаюсь вам, что вы мне симпатичны. И если ваше дело благополучно для вас окончится, даже мечтал бы познакомиться с вами поближе. Так сказать, не при исполнении, меня зовут Петром Сергеевичем, но злые языки кличут, разумеется, по кулуарам, Томазо Гипотоламусом. Какими причинами вызвано сие прозвище, мне неведомо. Ничего обидного для себя не нахожу… как, вероятно и вы в своем, Князь.
Весьма довольный собой, он откинулся на спинку кресла
- Господин секретарь, зачитайте пункты обвинения. И сделайте что-нибудь со светом, наконец – мне совсем не хочется своим молотком попасть по собственным пальцам – и снова добродушно захрюкал.
Свет дали, и цирк приобрел деловую, почти официальную обыденность. Это меня несколько успокоило. Оглянувшись, заметил, что точно по центру арены стоят несколько небольших, ярко раскрашенных куба. Подумал, что это, вероятно, реквизит для зверей. На край одного из кубов я и сел.
Секретарь, болезненно худой и бледный, поднялся с места с несколькими листочками в руках, поднес их, близоруко щурясь к лицу, начал монотонно читать.
- Судебный иск Мышкину Николаю Львовичу предъявлен, присутствующим здесь гражданином Мышкиным Николаем Львовичем-вторым.
В зале прошел шорох. С первого ряда, почти за моей спиной вдруг вскочил Жофрей и картинно во все стороны под жиденькие аплодисменты стал раскланиваться.
Удар молотка и строгий голос судьи прекратил, начавшийся было фарс.
- Гражданин, истец, порошу вас сесть. Продолжайте, господин секретарь.
- После проведенного независимого расследования и следственных действий, гражданину Мышкину Н.Л. выдвигаются обвинения по следующим пунктам. Первое - умышленное убийство гражданки Невидовой Анастасии Филипповны. Второе - изнасилование особо циничным образом шести молодых девушек (доказано пять). И, как следствие, третье - непреднамеренное убийство гражданки Кравчук Евы Владимировны. И, наконец, главное обвинение, основанное на первых трех – убийство Любви.
В цирке повисла гнетущая тишина, а я никак не мог связать услышанное с тем, что это каким-то образом имеет отношение именно ко мне.
- Ваша честь. Разрешите добавить. – Снова, но теперь уже тяжело поднялся со своего места Жофрей.
- Прошу.
- Я прошу вас, ваша честь, разрешения добавить к обвинительным статьям еще один пункт – надругательство над собственной личностью, приведшей меня к инвалидности. И поскольку именно я являюсь физическим выражением личности Мышкина, то прошу разрешения сесть с ним на скамью подсудимых… в эту клетку.
- Вы же являетесь истцом? Как можно…
- Ваша честь, я понимаю почти абсурдность и, тем не менее, прошу. Я не могу, у меня уже нет сил, существовать отдельно. Будьте милосердны.
- Если у нас и дальше так пойдет… впрочем, разрешаю. Пропустите его в… на арену.
Клетку открыли и пропустили Жофрея. Он вошел, и виновато пожимая плечами, не глядя на меня, проковылял ко второму кубу.
- Благодарю вас, ваша честь. Я хочу, чтобы меня судили вместе с…
- Ваше право. Впрочем, я ничего не понимаю. Надеюсь, господин прокурор прояснит эту, весьма необычную ситуацию?
- Я попытаюсь, Ваша честь. Настолько, насколько позволит мне мой опыт и тот фактический материал, который имеется у обвинения.
Прокурор медленно спустился к первому ряду. Для чего-то попробовал на крепость один прут решетки. Указательным пальцем почесал переносицу и тут же кашлянул в кулак.
- Ваша честь, господин судья, господа присяжные заседатели. Впервые мы имеем дело не с обычным преступлением. Общество, написавшего законы, ограждающие его от всякого рода посягательств, предусматривающие неотвратимое наказание, за нарушение этих законов, впервые не выставляет прямых обвинений. Впервые обвинение в преступлении направлено на самого себя. Так сказать, приход с поличным и желание понести наказание за содеянное преступление против собственной личности.
В зале зашевелились, послышался ропот и отдельные голоса – «чушь какая!», «невероятно», «нас что, за лохов тут?»
Судье пришлось воспользоваться своим молотком, чтобы снова установилась тишина.
- Продолжайте, господин прокурор. Я весь во внимании. Мне пока непонятна ваша мысль.
- Ваша честь… Вам, мне и всем присутствующим в этом зале, доверена благородная миссия, разобраться в содеянном преступлении подсудимого, и вынести справедливое решение. Со стороны обвинения, еще до начала суда, я требую высшей меры наказания, лишение жизни…
- Я протестую! – с места закричал мой защитник – Ваша честь, вина моего подзащитного пока не доказана и…
- Протест принят. Господин прокурор, я понимаю, что вами движут самые благородные чувства. Но если мы все здесь будем руководствоваться только чувствами, а не законами, то нам придется на этой арене соорудить эшафот и пустить под нож половину человечества. Протест принят, продолжайте.
- Виноват, ваша честь. Перед тем, как я начну вызов свидетелей и познакомлю вас с материалом следствия, мне хотелось бы спросить обвиняемого – согласен ли он со всеми обвинениями в его адрес? Признает ли он свою вину?
Жофрей вдруг вскочил с места и завопил
- Я требую, чтобы меня четвертовали! А перед этим еще и… и кастрировали!
Минуты три судейский молоток не мог остановить бурю восторга, охватившего зал. И только когда в проходах между секторами замелькали резиновые дубинки, тишина была восстановлена.
- Князь… ничего, что я к вам так обращаюсь? – спросил судья – обращаюсь по двум причинам: во-первых, для краткости, а во-вторых, чтобы впредь избежать путаницы между вами и, так сказать, вашей почему-то отдельно существующей сущностью. Итак, Князь, ответьте – согласны ли вы, я не спрашиваю, признаете ли вы себя виновным, согласны ли вы с предъявленными вам обвинениями?
- Я… - немного подумал и, наконец, поднялся – я не согласен ни с одним пунктом в отдельности, ни с обвинением в целом. Я не совершал эти преступления. Я не виновен в них. И я никогда не просил, чтобы меня судили, тем более, здесь, в этом балагане. Но, как человек желающий вернуться к себе домой, я готов выслушать весь этот бред. Готов говорить только правду, одну правду и ничего, кроме правды. Где у вас тут Библия или Конституция, на которой я готов в этом поклясться?
- Этого от вас, Князь никто не требует.
- Я требую.
- Хорошо. Так на чем вы хотели бы поклясться? На Библии или Конституции?
Я вдруг выпалил.
- На фотографии. Ее у меня отобрали вместе с одеждой.
- Пусть будут так. Верните ему фотографию.
Минуты через две, сквозь прутья решетки мне передали фотографию Евы.
- Благодарю – только сказал я и, спрятав ее в широком рукаве рубища, сел на место. Но тут же вскочил снова
- А теперь говорите, что хотите. Мне теперь все равно.
- Князь, а как же клятва? Впрочем, это не имеет значения. Господин прокурор, продолжайте.
- Итак, по первому пункту обвинения вызывается первый свидетель.
Сверху по проходу спустилась женщина. Я узнал в ней официантку ресторана. После обычной процедуры… имя, фамилия… ну, и так далее, она начала говорить
- Я видела все. Да, я все видела. Сначала подсудимый сидел с девушкой в зале. Он сделал заказ. Они обедали и долго разговаривали. Девушка выглядела усталой, и была как будто не в себе. Мне кажется, что она была беременной.
- Как вы определили?
- Мне так сказали… потом
- Кто сказал?
- Вон тот гражданин, который хромой.
- Понятно. Что было потом?
- Потом он бросил на стол деньги… больше, чем нужно, схватил ее за руку и потащил на улицу. Дальше я видела через стекло. Я видела, как он толкнул ее под проезжавшую мимо машину, а сам скрылся. Вот и все.
- Вы не хотите больше ничего добавить?
- Это было убийство. И нет никакого оправдания этому. Все.
- У защиты есть вопросы?
- Ваша честь, я требую, чтобы меня допустили к обвиняемому. Это мое право.
- Принято. Объявляется перерыв на час. Нет, на два часа.
И стукнул молотком по столу.
Меня снова привели с завязанными глазами в каморку Пифии. Теперь это была уже не коморка. На месте дверного проема уже была металлическая дверь с окошечком. Одним словом, каморка превратилась в камеру. Появился второй узкий топчан, и стало ужасно тесно. Вместо свеч, под потолком горела зарешеченная лампочка, в углу – параша. Пифия, по-видимому, спала, но когда мне развязали глаза и ушли, через минуту открыла глаза
- Очень плохие дела, мой Князь?
- С чего ты?..
- Ты же знаешь, что мне все известно. Я же Пифия.
[justify]- Хорошо, пусть