- Ваша честь. Я хочу теперь обратиться к присяжным. Дело в том, что материалы эти носят, как бы это назвать, физиологический характер, а потому нами произведен некоторый соответствующий монтаж, дабы скрыть некоторые элементы порнографии. Впрочем, сохранен и первоначальный вариант, без монтажа…
О, Господи, что они хотят показать? Что они накопали? Что сочинили?
- Ваша честь, я протестую! Незаконная съемка действий моего подзащитного. Это нарушение прав интимной жизни…
- Протест отклонен. Господин прокурор, я не могу решить, какой вариант вам показывать. Думаю этот вопрос можно решить простым голосованием присяжных
Уже интересно. Голосование «за» или «против» порнографии? Это что-то новенькое. Ну-с, господа присяжные, как вы относитесь к «клубничке»? Среди вас, я полагаю, много семейных пар. Как вы потом будете смотреть в глаза друг другу? Или вас это только возбудит?
Подавляющим большинством поднятых рук, зал проголосовал – «без купюр». Что и следовало доказать – что запретно, то и…
По команде прокурора, сверху, из-под купола опустили огромный куб. Четыре экрана на четыре стороны. Опустили так низко, что я оказался внутри этого куба и не мог видеть происходящего в зале. Но по хлопанью сидений, понял, что «народец» перемещается по залу в поисках мест удобного обозрения.
Выключили свет и сразу же включили одновременно четыре проектора. Пошло «кино».
Уже через минуту я закрыл глаза и стал молиться лишь о том, чтобы все это, наконец, закончилось.
На экранах был действительно я. Я и… Рита. Вернее, сначала Рита, а потом другие женщины, молоденькие девушки, почти девчонки. Эпизоды были похожи – погоня, поимка, разрезания в клочья одежды и само насилие при сильном сопротивлении в самых невероятных позах… и, что самое главное, с ужасающими подробностями… и эти крики о пощаде… и стоны…
Пытка закончилась, подняли экраны и включили свет. В зале раздался общий вздох… не то облегчения, не то досады, что все так быстро закончилось. И весь цирк, казалось, заполнила липкая тишина.
Потом, кто-то хохотнул, кто-то зашикал. Раздались возгласы негодования, осуждения, требования расстрелять… повесить… порвать на куски. Методические удары судейского молотка по столу, в такт ударам моего сердца, медленно восстановили порядок в зале.
- Подсудимый, что вы можете сказать по поводу нами увиденного? – судья наклонился вперед и задышал в микрофон – Князь, вы хотите нам что-нибудь сказать?
С большим трудом я заставил себя подняться с места.
- Ваша честь, я окончательно заблудился во времени. Какой сегодня год?
- Вопрос достаточно странный. Но если это имеет какое-нибудь значение, то извольте – год восьмидесятый.
- Я так почему-то и подумал. Это были, это был в разных вариациях один и тот же сон. Сон, который меня мучил в ранней юности. Потом я постарался забыть о нем. Я давно забыл о нем. Я все сказал.
- Дайте мне слово, ваша честь! Дайте мне слова! – вскочил со своего места мой защитник с листочками в руках, и, спотыкаясь, кинулся по проходу к арене.
- Не так резво, молодой человек, шею сломаете, или ногу в лучшем случае. Что вы хотите сказать? Мы слушаем.
Юрик-Сталкер-защитник прошел по кругу, всматриваясь в лица присутствующих, и вдруг, почти сложившись пополам, громко засмеялся. При полной тишине зала. Отсмеявшись, достал платок и вытер глаза.
- Господин защитник, чем вызван ваш… э… смех? Поделитесь.
- Ваша честь! Господа! Эх, господа, господа!.. У меня к вам вопрос – скажите, вернее не так… просто поднимите руку присутствующие в зале, кому никогда в жизни не снились эротические сны. Особенно в отроческом возрасте. Может быть, не такие подробные, без садистических приемов, но… все-таки, кому не снились? Не конфузьтесь, ничего в этом странного нет, тем более обидного. Вот, вижу несколько рук… и здесь вижу две… ага, здесь целых три. Десяток на тысячу. То есть один процент. Да и то… этот самый «процент», который постарался, как мой подзащитный, основательно забыть эти сны. Отвергнутая первая влюбленность, как явствует из материалов следствия, перешла в мстительные сны, наполненные эротическим содержанием. Он же не мстил в реальном существовании. Как мы можем судить за сны? Вы меня понимаете? Осудив моего подзащитного, тем самым вы осуждаете самих себя. Осуждаете себя за собственное несовершенство. Тогда почему должен нести наказание один человек? Я требую признать подзащитного невиновным! Я еще не сказал по поводу вашего восприятия «порнухи». Я внимательно наблюдал за вашей реакцией… и… эрекцией.
- Господин защитник. Это оскорбление присяжных. Я лишаю вас слова.
- Извините, ваша честь. Я не хотел никого оскорбить. Я закончил.
- Очень хорошо. Господин прокурор, вы хотите что-нибудь добавить?
- Ваша честь, я отчасти согласен с позицией защиты, с одной, весьма существенной, на мой взгляд, оговоркой. Разумеется, человек несовершенен и в полнее определенный период склонен видеть подобные сновидения… здесь, как говорится, и к папаше Фрейду ходить не надо. В основной массе эти периоды заканчиваются благополучно, когда человек приходит к нормальной половой жизни. Разумеется на законных основаниях брачного союза мужчины и женщины.
В данном же случае, подсудимый сознательно изгнал из своей памяти… одному ему известным способом, этот… как бы выразиться точнее, негатив. Что и привело к необратимым последствиям. Наш подсудимый не смог дальше, и, я думаю, что и теперь не может быть полноценным гражданином общества. Следствием установлено, что Мышкин Н.Л. в последствии и до сего дня не мог находиться в интимной близости с женщиной более одного раза. Даже вступив в брак. Его весьма кратковременный брак распался. Он в этом плане сделался калекой. И это же привело подсудимого к его основному преступлению – к смерти гражданки Кравчук, и причина этой смерти - убийство в себе Любви.
- Можно мне? Можно мне сказать? Я прошу слова!
Жофрей, до этого почти безучастно сидевший, вдруг вскочил и заковылял по кругу с, как у школьника, поднятой рукой, поддерживая ее другой.
- Пожалуйста, говорите. И не волнуйтесь так, не мельтешите перед глазами, успокойтесь. Или я вас лишу слова.
- Как я могу успокоиться, ваша честь. Ведь то, что вы только что услышали, напрямую касается меня. Именно в то самое время я и появился на свет. Появился калекой, как вы понимаете. Князь, вы уж простите меня, но это, мягко говоря, некрасиво с вашей стороны плодить из себя инвалидов и наделять их некоторыми своими функциями. И страданиями, в том числе. Это бессердечно и негуманно по отношению ко мне. Сколько дней и ночей в своем безрадостном существовании я провел в молитве, чтобы Господь забрал меня. Я не могу так жить, поверьте. И только поэтому я требую высшей меры наказания за содеянное. Я требую отмщения.
Жофрей вдруг развеселился и стал кружиться на месте
- Ха-ха-ха. Князь думает, что перехитрил самого Господа. Он, кстати, называет Его Боссом. Шутник, однако же. «Аз воздам»… Если, Его Светлость, думает, что я требую отмщения и смерти ему, чтобы остаться… остаться вместо… глупец - меня же тоже не станет. И я стану свободным. Я стану свободным. Только это… только свобода от этого чудовища, имеет для меня ценность. Расстреляйте его к такой-то матери и все. И я стану свободным… свободным… сво…
Жофрей упал без чувств на опилки и затих.
Его унесли и объявили перерыв.
В тот день больше заседания суда не было, его перенесли на следующий день.
Пифия чувствовала себя гораздо лучше, ходила из угла в угол камеры и о чем-то думала. К вечеру нас вывели на прогулку. В фойе цирка на втором этаже. Мы ходили каждый сам по себе. За огромными стеклами видно было унылые серые дождевые облака, мимо плыли клочья тумана, размывавшие очертания города. В одном углу фойе я обнаружил небольшую дверь, ведущую в пространство между двойных рам. В другом конце фойе заметил отсутствие стекла во внешней раме.
Вяло пробежала мысль о возможности побега. Нас никто здесь на втором этаже не охранял. Надо только пройти между рамами, выйти через окно на козырек. Пришлось бы прыгать метров с пяти-шести…
Эта мысль только на секунду задержалась и исчезла – я не мог, вот так… оставить Пифию, Жофрея. И, словно почувствовав мои колебания, ко мне подошла Пифия.
- Ты можешь.
- Нет.
- Отчего же? Твое решение неверно, пойми.
- Прости, но я так решил. Мне будет нужна твоя помощь.
Пифия нежно погладила меня по заросшей щетиной щеке.
- Тебе надо побриться. Нехорошо так.
- Конечно. Я попрошу. И еще неплохо бы принять душ. А то как-то не так…
- Было бы совсем хорошо.
Больше мы не сказали друг другу ни слова.
