Встреча
Осенний лист конского каштана, тяжело упал к ногам Бессонова. Тот, не торопясь выпил холодную, отдающую резиновой пробкой водку, поставил стакан на мокрую скамейку и с трудом нагнувшись поднял лист. Растерев его между пальцами, он глубоко вдохнул в себя терпкий, чистый запах осени.
-Опять пьешь, Сереженька!?
На пороге беседки нарисовался сосед Бессонова по дачному участку, полковник ФСБ Паша Усталый. И Паша, и Сергей, в эту зиму, встретили свое шестидесятилетие, с одной лишь разницей: голову Бессонова украшала копна кудрявых, седых волос, а голову Усталого, грела каракулевая, полковничья папаха.
У Паши был удивительный дар, наличие которого первые годы забавляло Сергея, но в последнее время, стало скорее раздражать.
Как только Бессонов в своей меланхолии собирался остаться с Бахусом наедине, как буквально сразу же, невзирая погодные условия появлялся он, профессиональный чекист, Паша Усталый и меланхолия уступала место обыкновенной пьянке.
Вот и сейчас, сосед выудил из голенища сапога плоскую бутылку с коньяком, а из кармана ветровки самый обычный граненый стакан.
Они выпили, сначала плохонькую водку Бессонова, потом столь же отвратный коньяк соседа.
- Где ты его достаешь? Мерзость, а не коньяк.
Сергей вытер выступившие слезы и потянулся к сигаретам.
- Сам гоню…
С трудом выдохнул Усталый и попытался улыбнуться.
- Я на днях сухопарник разбил случайно, вот вся сивуха и прет в самогон. А так-то рецепт вполне…Мне его мужики из ОБХСС подогнали, а им его подарил директор вагона – ресторана поезда Москва- Чита.
Очень удобно тот директор устроился. В один конец едет, брага доходит, обратно, готовый продукт реализует.
Полковник наконец-то продышался и только сейчас услышал, что из окна дома зазвучала любимая песня Сергея в исполнении Марии Лафоре.
«Viens, viens, c′est une prière
Viens, viens, pas pour moi mon père
Viens, viens, reviens pour ma mère
Viens, viens, elle meurt de toi»…
-Все страдаешь по своей француженке? Моя супружница, Дашка, скоро весь ее репертуар назубок выучит. Ну, нельзя же так: ежедневно с утра до вечера одну и ту же певичку слушать. Хочешь, я поговорю с ребятами, они все, что про нее знают, для тебя распечатают? Всю грязь ее.… Что бы ты не то что слушать ее песенки захочешь, но и даже думать о ней позабудешь.
Хотя она и умерла как два года, ну да нашу разведку подобные мелочи не остановят.
Раскопают все, чего пожелаешь, даже то, что она по выходным на завтрак для своего любовника заказывала. Мы чекисты…
Паша покачиваясь, встал во весь рост и, откинув руку в сторону, явно решил в очередной раз рассказать соседу, как он лично и его коллеги по цеху, в течение многих лет боролись с внутренними и внешними врагами СССР…
- Тебе Усталый, сейчас только кепки в кулаке не хватает. Прервал, улыбаясь, его Бессонов.
-… А кепку тебе, вылитый Владимир Ильич, что в моем родном городе на главной площади стоит.…Такой же лысый, и такой же целеустремленный.
Чекист хотел было обидеться, но увидев перед собой ладонь товарища, а на ней стопку с водкой, обижаться, передумал и чопорно, отставив, мизинец, выпил.
Через пару часов, усталые, переполненные сладостной негой пьяненьких мужиков, они сидели на скамейке радом с беседкой и созерцали, как в небольшом прудике, колыхая полупрозрачными плавниками, плавали разноцветные карпы – кои.
- Везучий ты все-таки мужик, Бессонов. Во всем СНТ у тебя одного на участке родник бьет. Мне бы такое счастье, я бы не карпов этих разноцветных развел, а поставил бы на поток разведение осетровых, ну или хотя бы форели.
Мужики снова выпили, причем Пашка попытался голыми руками поймать карпа, дабы занюхать эту жуткую подделку под коньяк, чистым рыбным запахом, но промахнулся, и Сергею пришлось отбросить всю свою меланхолию и вытаскивать из воды слегка протрезвевшего чекиста.
Паша сбегал домой, переоделся в сухое, заодно принес бутылку еще какого-то пойла, якобы настоянного на бруснике и ягодах лимонника.
- Видит Бог, Паша, подобной мерзости я еще не пробовал.
Та самая, «Слеза комсомолки» небось, в разы легче пьется?
Сергей хотел было закурить, но побоялся, что влажные его губы вспыхнут от спички.
- Какая к чертям собачьим комсомолка?
Как только смог после выпитого, проговорил полковник, явно не читавший Ерофеева.
- Ну и ехай в свой Париж, если тебе наша, исконно - русская настойка не мила. Там все больше бренди пьют, тоже так себе напиток, разве что оттенок красивше.
Пробормотал обиженно Паша и потянулся к сигарете.
- Да был я в том Париже, был. Но я про Марию тогда даже и не слыхал. Впрочем, ей в тогда семьдесят четыре исполнилось. Или что-то около этого.…А мне…
Бессонов попытался вычислить, сколько же лет ему было тогда, но без бумажки и карандаша у него почему-то ничего не получалось, складывать упрямые числа не хотелось, а хотелось только пить и плакать, плакать и пить под тоскливые песни француженки.
- Эх Паша, если б ты знал, что у меня в душе творится…Ничего бы не пожалел, лишь бы с ней рядом быть…Хотя бы год, да что там год, хотя бы месяц! Все бы отдал, и квартиру в Москве, и дачу эту с родником и карпами.…Иной раз подзабудешься и вроде бы как-то отпустит, а иной раз хоть в петлю лезь.
Сергей снова расплакался. Паша же, напротив вроде бы даже и протрезвел и встряхнув товарища, громким отчетливым шепотом уточнил:
- Ты точно готов отдать квартиру и дачу за год жизни с Мари Лафоре? И ты взаправду готов поехать к ней, прямо сейчас!?
Бессонов вытер слезы и зашуршав сигаретной пачкой, хмыкнул.
- Паша, я конечно пьян, но в сказочки про машину времени не поверю, а за поездку на кладбище Пер-Лаше́з, отписать тебе свою дачу и квартиру я не готов. Да и к тому же у меня загранпаспорт просрочен. Нужно новый оформлять.
- О паспорте пусть у тебя голова не болит, в моей конторе его за пару часов сделают. Ты лучше скажи, сколько тебе было годков, в одна тысяча девятьсот восьмидесятом?
- Двадцать один…Я помнится в Москву на олимпиаду приехал…К Брату. А что?
- В восьмидесятом году, Мари Лафоре вышла замуж за хирурга Пьера Мейера и если ты Сережа, окажешься во Франции хотя бы за год до этого, в тысяча девятьсот семьдесят девятом, у тебя будет шанс влюбить ее в себя… Маленький конечно, но будет.
- Ты думаешь?- Бессонов мечтательно улыбнулся и тут же уснул, уронив голову полковнику на плечо.
***
Весь последующий день прошел как в угаре.
К обеду к Бессонову пришел сосед – чекист, но не с бутылкой, а с нотариусом. Составив дарственную на квартиру в Москве и участок с домом под Дмитровом, он уехал, а полковник, заперев дом и закрыв окна, заговорил, негромко, но убедительно.
Я тебя Сережа за язык не тяну, но если сейчас ты мне твердо скажешь, что хочешь связать свою жизнь с этой французской шансонеткой, я продолжу, если нет, то и разговора не будет, сейчас же порву дарственную и пойдем похмеляться. Сам понимать должен, что кое-что еще из советских заготовок, до сих пор под грифом «совершенно секретно» существует.
Бессонов вздохнул и пошел на кухню.
- …Хватит Паша. Ты же сейчас как я понимаю тверезый, так зачем по больному-то бить? Ну, я дурак, какой-никакой, а поэт, вот и придумал себе на старости лет мечту, любовь несбыточную, а ты, нотариуса вызывал, или кто он там на самом-то деле? Зачем, Паша? Зачем так зло?
- Хорошо, Сережа, поверь мне на слово. То, что я сейчас тебе скажу, истинная правда. Даю тебе слово офицера и коммуниста, правда бывшего.
Так вот знай, машина времени существует. У нас ее первый, да и последний если честно образец, еще при Хрущеве собрали. Одно плохо: точность переброски хромает, плюс, минус месяц. Ну и естественно перемещение человека из соображения секретности, возможно только в один конец.
Полковник сел на табурет и проговорил обреченно.
- Я уезжаю в Москву, а ты, если захочешь, конечно, увидать свою француженку, в самом расцвете ее красоты и славы, завтра, к десяти утра, будь на Казанском вокзале. В кассе номер шесть, скажешь, что ты от Владимира Александровича. Тебе дадут оплаченный билет в купе поезда «Москва - Екатеринбург». Купе двухместное, но ты будешь в нем один. Коньяк и шоколад на столике в купе, за счет конторы.
[font="Helvetica Neue", Helvetica, Arial,
