Приколы, перлы, афоризмы, и казусы, случившиеся на работе.
Юмореска.
Все имена, названия, и фамилии изменены. Любые совпадения случайны. (Ну не могу же я и правда – выставить этих уважаемых людей самовлюблёнными идиотами и безграмотными балбесами… Или – могу?)
То, что мы с родными можем острить, и высказывать «перлы» дома, в кругу семьи, я уже продемонстрировал в предыдущем сборнике «перлов».
Но не нужно думать, что у меня на работе – прям вот всё чётко, серьёзно, хорошо, и безоблачно.
Нет: Театр – это Театр! Особенно такой, как Оперы и балета. И тут невозможно сделать так, чтоб «процесс» работы шёл как на заводе, или фабрике: методично, стабильно, «как положено». Творческие люди, вольно или невольно, дают повод окружающим… Посмеяться! Ну, и себе тоже.
Самым колоритным в плане «перлов» и поводов для смеха, являлся, конечно, наш Главный Режиссёр, Зафаров Ерундин Саратович.
Вот уж в чём человек был твёрдо, железобетонно, уверен, так это в том, что он всегда и во всём прав! (А положа руку на сердце – Вы таких людей никогда не встречали?!)
Например, подойдя к одиноко стоящему на переднем плане в углу сцены артисту, во время мизансценной репетиции, он мог свободно сказать:
- Этот, как тебя… Витя! Встань шире!
- Это – как?! Ноги, что ли, раздвинуть?!
- Нет. Грудь выпяти вперёд. Да, вот так, теперь хорошо!
К сожалению Ерундин не отличался и крепкой памятью: почти никого из тех людей, с которыми проработал десятилетия, он не знал ни по имени, ни по фамилии. Поэтому называл условно, например, обращаясь к стражникам-мимансам:
- Эй, Чемберлен! Перейди на другую сторону Трона! Нет, не ты, а вон тот, с усами!
Во время уже оркестровой репетиции, под оркестр, он мог сказать артистам хора:
- Двигайтесь быстрее!
- Не можем быстрее! Тут такой темп музыки!
Тогда Ерундин поворачивается к дирижёру, почтеннейшей солидной матроне, Народной артистке республики:
- Дилбар Гуламовна! Дирижируйте, пожалуйста, быстрее!
Нужно отдать должное её выдержке и чувству юмора. Женщина семидесяти лет не стала ругаться:
- Я не могу дирижировать быстрее! У меня темп прописан в партитуре!
- Кем?!
- Композитором!
- Ну так скажите ему, чтоб изменил на более быстрый!
- Не могу. Он умер ещё в прошлом веке! (Речь о Дж. Верди.)
- Тогда тем более – измените: он же уже не будет против!
Творческая дискуссия всё же завершилась победой дирижёра: она – Народная, а Ерундин к тому времени был только «заслуженным».
В очередной раз Ерундин повеселил при постановке «Самсона и Далилы»: приказал всем «евреям» (Хору), находящимся по либретто в рабстве у филистимлян, петь молитву, стоя на коленях.
Два чудом сохранившихся в хоре еврея подошли и вразумительно объяснили, что не молятся евреи на коленях!
На что Ерундин невозмутимо ответил:
- А мне плевать, как молятся евреи. Пока Я ставлю эту оперу, евреи будут молиться так, как Я сказал!
В этой же опере есть сцена, где поверженного Самсоном предводителя филистимлян его оставшиеся в живых воины уносят за кулисы. К сожалению, Ерундин не учёл специфики этого героя: его играл тоже народный артист, матёрый профессионал, Кыркмас Пухитдинов. Сто сорок пять кэгэ чистого веса.
Поэтому мимансы-воины его на репетициях не уносили – он сам уходил. А вот на премьере случился казус: унести не смогли, а со сцены «мертвого» убрать надо: уже начинается следующая сцена.
Мимансы не растерялись: схватили Кыркмаса за ноги, и уволокли! При этом его «боевой костюм» (Юбочка как у древних римлян!) задралась ему на голову. И половину следующей, лирической, сцены было слышно, как Кыркмас ходит за кулисами, и возмущается! А голос у него звучный: бас же! Так что эффект «лиризма» в следующей сцене уж точно пропал.
Свой махровый непрофессионализм в смысле музыки и её знания и понимания Зафаров ярче всего проявил во время постановки узбекской оперы, «Садокат». (Верность.)
Первый месяц (!) мы все занимались только постановкой первого действия, точнее - его первой (!) картины. Массовую сцену, т.е. кому куда и когда ходить и танцевать на народном празднике Навруз, кое-как удалось наладить. Но в конце этой картины, когда уже нужно было закрывать занавес после десяти минут «бурления и радостного кипения народных масс», музыка закончилась. Ерундин отреагировал:
- И – что?! На этом эта картина кончается?!
На что дирижёр, почтеннейший старец, тоже Народный артист, Фазлетдин Курбаналиев, зная Ерундина, ответил абсолютно спокойно:
- Да. Так написано и в клавире, который я вам дал, и который вы изучали целых три месяца до начала постановки.
Не нужно было ему так говорить: все прекрасно знали и так, что Ерундин не в дружбе с нотами вообще и клавирами в частности. В том числе за это его и выгнали в своё время из театра оперы и балета в Баку. Ну, как выгнали: во время очередной постановки, когда он «распоясался» и наехал на труппу, выдвинув очередные глупые требования для создания «бурления», артисты хора просто подняли его на руки, и… Выкинули в оркестровую яму.
Вот так в ташкентском театре оперы и балета появился молодой, «талантливый и перспективный» режиссёр-постановщик. Оперных спектаклей. Хорошо хоть, что до балетов ему Главный балетмейстер, Иброгим Юнусов, добраться не дал! Сразу понял реальную цену этому «самобытному и талантливому постановщику».
В очередной раз свой вопиющий непрофессионализм и волюнтаризм Ерундин продемонстрировал во время постановки оперы «Аида». Там декорации, нарисованные Главным художником по его указанию, таковые можно было назвать «египетскими» с большой натяжкой: чёрные сетки с наклеенными на них стилизованными иероглифами: не то – действительно египетскими, не то острова Пасхи, не то - китайскими.
Но хуже всего, что во время постановки главной хоровой сцены, когда торжественно и мощно должны звучать гимны восхваления Главного героя Радамеса, вернувшегося домой с победой, хор оказался размещён на станках, в самом конце сорокаметровой в глубину сцены. Разумеется, хор почти не было слышно за оркестром. Главный хормейстер поспешил указать Ерундину на этот факт. На что Ерундин как всегда невозмутимо ответил:
- Да мне всё равно, что они там поют. Пусть хоть вообще не поют – эта сцена целиком должна представлять балет! Они здесь главные!
После чего офигевший хормейстер Зинетдин Туруллаевич даже не нашёлся, что сказать. И сразу пошёл к директору.
Тот, будучи профи, разбирающимся в специфике постановки опер, заставил Ерундина часть хора всё же переместить вперёд: на дополнительно поставленные станки по краям сцены. Звук стал чуть лучше.
Но всё равно на то, что слышно плохо, жаловались и солисты, которые на вступления хора ориентируются, и зрители.
Но переубедить Ерундина не удалось.
Поэтому после его смерти эту позорную и куцую «самоделку» с репертуара сняли.
И правильно сделали. Опера, написанная великим Верди, должна звучать, а не танцеваться!
В продолжение этого рассказа опишу не только Ерундина – случались «приколы» и у других режиссёров, артистов, и дирижёров… Все мы – люди!
Например, во время спектакля «Тахир и Зухра» есть момент, когда главного героя должны заколотить в сундук, и спустить вниз по Сыр-Дарье. (Казнь такая! Теоретически – смертельная, однако ниже по течению его приказывает выудить из воды тамошняя принцесса, (Вот ведь совпадение?!) и, разумеется, тут же влюбляется в него.) Сундук на сцене, народ (хор) на сцене, героиня, местная возлюбленная Тахира, тоже, понятное дело, принцесса – на сцене.
А Тахира – нет!
Ну вот забыл он. Что должен выходить!
Дирижёр, всё тот же Фазлетдин, даёт оркестру знак остановиться, музыка стихает. Я говорю коллегам громким шёпотом:
- Двигаемся! Ходим! Реагируем! Типа – мы в отчаянии и ожидании!
Поскольку я – один из членов Худсовета, все слушаются: начинается этакое брожение масс! Все ходят, друг к другу типа - обращаются, спрашивают что-то (Молча, разумеется!). Главное – динамизм.
Эльдор стоит.
Причём то, как обычно стоит на сцене Эльдор, заслуживает отдельного описания: с выставленной вперёд ногой, руки гордо скрещены на груди, взгляд, как у Наполеона, перед которым лежит поверженная Москва. При этом он не сдвигается ни на миллиметр, что бы ни происходило на сцене.
Подбежав, тихо говорю:
- Эльдор! Не стой! Реагируй!
Эльдор абсолютно невозмутимо отвечает:
- А я – реагирую. Я уже за…бался моргать!
На это я не нашёлся, что ответить. Но тут как раз очень вовремя появился Тахир, таща за собой стражников. (Которым, по-идее, полагалось тащить его!) Фазлетдин махнул палочкой, оркестр заиграл, сцена пошла дальше. Ф-фу-у-у…
В десятые годы этого века приезжий из Ленинграда (Теперь он – Санкт-Петербург!) режиссёр надумал поставить у нас оперу Рубинштейна «Демон».
Но на этой опере словно лежит проклятье: ни на одной оперной сцене она дольше пары сезонов не задерживается. Так случилось и у нас.
Сценическая постановка была очень сложной: петь почти все наши сцены надо в движении, всё время перемещаясь по сцене. Кроме сцены «Ночного лагеря». Там мы поём – вообще лёжа. Ни на репетициях, ни во время прогонов, ни во время спектаклей эту, и следующую сразу за ней сцену (Нападение разбойников) не удалось спеть так, как надо – все сбивались. Потому что музыка рваная, темп всё время меняется, а смотреть на дирижёра невозможно: мы мечемся по сцене, и дерёмся на мечах.
Но это ещё полбеды – в суете зрителю наше пение и не слышно!
А трагическое происшествие случилось примерно на восьмом спектакле: сложное оборудование, вышка, на которую поднимают героиню, Тамару, сломалась, и несчастная женщина рухнула с высоты пяти метров! Сломала ногу. Позже ей удалось отсудить у Театра кругленькую сумму в компенсацию морального и материального ущерба, а спектакль – сразу сняли с репертуара. И больше никто о нём никогда не
