вспоминал…
Как не вспоминали и о «новой» постановке «Иоланты» в версии Ерундина Саратовича.
Там он довёл сценографию до абсурда и «минимализма»: декорации «сада» и «замка» заменил условными зелёными кубами, а костюмы героев вместо нормальных костюмов средневековой Франции – на вполне современные. Так, главный герой и его друг выходят на сцену в… Обычных тренировочных костюмах! Примерно как Ума Турман в «Убить Билла».
Худсовет, просмотрев контрольный прогон, оперу утвердил… Типа: модерн! Но как только Ерундина через год (В том числе и благодаря этой постановке!) с должности Главного режиссёра сняли, с формулировкой «за профанацию классического оперного искусства!», оперу тоже мгновенно сняли. И планируют вернуться к старым костюмам и сценографии.
Чтоб больше не позориться «модерном».
Разумеется, самые смешные и нежданные казусы происходили во время ёлочных представлений. И это всем понятно: артисты – тоже люди. И традиции «весёлой» встречи Нового Года тоже соблюдают. Хотя это строжайше запрещено. Мы же – на работе!
Так, во время постановки ёлочного варианта «Щелкунчика» лет 25 назад, раздухарившиеся (и принявшие!) не на шутку артисты балета во время хоровода слишком сильно разогнались, и балерина, бежавшая последней, не удержалась: улетела в оркестровую яму!
Балерине, конечно, материально компенсировали – вычли это из зарплаты тех, кто её «разогнал», и из-за кого она сломала ногу. Но оркестровую яму после этого случая на период Ёлок всегда закрывали щитами…
А ещё лет тридцать назад у нас, в силу специфики «изживания традиций неоколониализма и чуждого востоку менталитета» ёлки вообще пытались запретить. Указания поступили с самого верха.
Мы убрали все гирлянды с потолка, украшения из фойе, и ёлки и игрушки в здании - вообще всё убрали отовсюду. А спектакль в тот год показывали про Маленького Мука – как он мотается по пустыням да всяким караван-сараям. Спектакль, если честно, был скучный и бессмысленный – даже не помню, что там происходило. Похоже, он и зрителям не понравился: народу с каждым днём ходило всё меньше… Так что пришлось ёлки на следующий год в репертуар вернуть: потому что именно благодаря им мы выполняли обычно чуть ли не полугодовой план!
Про то, как артисты, и солисты, и артисты хора, путают, что и как они должны делать, или даже забывают вообще про свои выходы, и текст своей партии – можно не рассказывать. Это случается наверняка и во всех других театрах во время Новогодних представлений. Для этого и существует суфлёр. Но у нас – и тут отличились. После ремонта суфлёрскую будку вообще убрали. И теперь по просьбе солистов с обеих концов сцены за кулисами стоят концертмейстеры и хормейстеры, и подсказывают – так, что в зале ну уж точно слышно!
Однако не всегда это помогает. Так, на опере «Омар Хайям», первая сцена, на базаре, должна показать, какой весёлый и шухарной этот самый Омар, и как мы все, народ, его любим. Однако примерно на втором куплете своей весёлой песни он эти самые слова напрочь забыл. И только ходил от кулисы к кулисе, и всё спрашивал:
- А?! Что?! Как?!
Словом, вся первая, самая «крутая и забойная» сцена сорвалась.
И этот солист - не один такой забывчивый. И всё это логично: никто не в состоянии удержать в голове сольные партии трёх десятков опер, к тому же идущих на четырёх-пяти (!) языках: узбекском, русском, итальянском, французском. И на немецком.
Такое случается и во время обычных спектаклей. И если в балете это не так заметно, если танцор сделал что-то не то, то в опере – ого-го как!
Так, в последней сцене «Трубадура», когда главный герой в ночь перед казнью прощается с жизнью, мы, хор, должны петь молитву: «Мизерерэ».
Трагический, страшный момент. Героиня тоже рыдает.
И тут как назло главный герой, которого играл Рома Датыпов, забывает слова своей арии, и поёт вместо итальянских слов: «А бе-бе-бе! А дыр-дыр-дыр!»
Не сговариваясь все артисты хора перестают петь. И сгибаются и отворачиваются. (А мы стоим на сцене, на высоком станке: не спрячешься и не убежишь!) Потому что ржать в такой момент громко нельзя, а петь по тексту реально невозможно! Смех душит!
Эффект трагизма и драматизма оказался в значительной степени утрачен, потому что зрители – уж точно ржали во весь голос! Мы слышали.
Ну, после этого «Трубадур» тоже сняли. И года через четыре за него тоже взялся Зафаров. Нам тогда понашили «продвинутых» красных и синих костюмов из кожзаменителя, и уже через два года все они превратились в жалкие лохмотья и обноски: словно на сцене не бравые статные воины, а потрёпанные жизнью и многократными поражениями оборванцы…
Но «Трубадур» идёт до сих пор. Потому что костюмы перешили.
Интересна и судьба балета «Легенды древнего Афросиаба» - по сюжету главная героиня, чтоб сделать приятное мужу-султану, нанимает самого продвинутого зодчего, и тот возводит супер-башню. За что она отдаёт ему перстень, подаренный мужем. И на основе этого злобные визири-завистники обвиняют её в измене! Шах не верит её оправданиям, и она убивает себя ударом кинжала.
Всё это понятно тем, кто прочтёт программку, а вот зачем тут почти во всех сценах нужен был хор, то тупо и статично стоящий по краям сцены, то ходящий по сцене «напрочёс», в шикарных, правда, нарядах – никто понять так никогда и не смог. Вплоть до того момента, когда этот спектакль тоже сняли – всего года через два после премьеры. Зато у меня и всех наших сохранились классные фотки – нас в этих шикарных халатах!
Кстати, про театральные костюмы – это отдельная «песня». Хранятся они в подвалах под зданием театра, и их реально – очень много! Потому что одеть надо всех, и – на каждый спектакль: и балет, и хор, и солистов. Так что помещений размером двадцать на двадцать, полностью занятых мощными вмонтированными в стены трубами, на которых и висит всё это добро на стандартных вешалках – более десяти. И то не помещаются. Потому что для новых спектаклей их ещё дошивают – тоже на всех. Плюс ещё смокинги и парадные платья для концертов. И выкинуть ничего нельзя: вдруг Худсовету сверкнёт к какой-нибудь дате какой-нибудь спектакль восстановить!
Так вот: те костюмы, что были пошиты ещё в сороковых-пятидесятых годах, т.е. при дедушке Сталине, сохранились прекрасно! И выглядят – шикарно! Ну а те, что из современных материалов – едва могут прослужить два-три сезона. К концу превращаясь буквально в тряпки…
Хуже всего с учётом менталитета мусульманского государства (Узбекистан) было с костюмами для того же «Самсона и Далилы». Там балерины выступают в последней сцене, где «вакханалия», буквально только в трусиках и лифчике, а артисты хора, изображающие напившихся вина филистимлян, лежат на станках тоже – буквально голышом! Женщины – в прозрачных накидочках, которые ничего, в-принципе, не скрывают, а мужчины – в юбочках, и «кирасах» - безрукавках из мешковины. И нужно признать: вот последняя сцена всегда вызывала у зрителя непреходящий интерес!
В конце мы все, «язычники», глумимся над христианином Самсоном, и танцуем (топчемся!) вокруг жертвенника в центре сцены, распевая гимны в честь нашего божества - Дагона. И вот, когда мы так топтались, в хороводе, с Лёши Карнакова упала юбка. Как раз в тот момент, когда он был спиной к зрителям. Зал выдохнул единодушно: надо было это слышать! Потому что задний «габарит» у Лёши был шестидесятого размера, а под юбочкой оказались необъятные белые (условно!) семейные труханы.
Лёша не растерялся: юбочку подхватил, и боком в кулисы ускакал. И после этого даже то, как Самсон обрушил на головы глумящихся врагов груды камней, тряхнув цепями, которыми его приковали к колоннам Храма, где всё это и происходит, прошло почти незамеченным. Уж больно порадовал зрителя эпизод с кружением вокруг жертвенника и его нежданным финалом…
После страстной мольбы Самсона к Богу, с просьбой вернуть хоть на миг его утраченные силы, и трясением цепей, все филистимляне падают: на колени, на спину, ничком – кто как может, но умереть от «рухнувших» сводов должны все.
Уползая прямо на коленях за кулисы в момент, когда гремит из динамика грохот «падающих камней», темно, и работает стробоскоп, и мимансы, выкидывают со всех сторон на сцену картонные коробки, окрашенные в серый, и орут, я лбом уткнулся прямо в живот нашей хормейстерши – интиллигентнейшей женщины Майи Рихардовны. Она не успела рот раскрыть, чтоб отчитать меня, а я уже приветливо сказал:
- Добрый вечер, Майя Рихардовна!
Пока она а-ля Эльдор моргала, думая, как отреагировать, я быстренько встал и ушёл.
Ну а остальные остались лежать на сцене – когда снова открывают занавес, они должны демонстрировать из себя трупы. И то, как гнев Бога Израилева и вернувшиеся силы Самсона убили всех врагов-язычников!
Как только развалился «единый и нерушимый», этот спектакль с репертуара тоже сняли: очевидно, во избежание порчи нравов…
Шла у нас и «Пиковая дама» - и вполне пользовалась популярностью. Правда, после ремонта театра её уже не восстанавливали: она шла четыре (!) часа, и мало кто из зрителей мог досидеть её до конца: сейчас всем некогда! Время – деньги! Но приколы случались и там: так, во время прощальной сцены Германа и Лизы, «у канавки», Герман должен уйти играть в карты, а Лиза должна броситься в канавку, чтоб утопиться. Ну и ничего у неё однажды не вышло. Потому что в пылу чувств в канавку бросился Герман. И пошёл по ней, «по воде аки посуху». Не растерявшаяся Лиза, поняв, что «утопиться» там не удастся, просто убежала за кулисы.
Во время спектакля «Паяцы», в самый напряжённый и драматический момент, когда героиню уличили в неверности, главный герой, некто Сержантов, вокалист из Каракалпакии, вместо того, чтобы швырнуть в сердцах стол с «курицей и бутылкой» на другой конец сцены, как поставил режиссёр, подойдя, аккуратненько уронил его на пол одним пальчиком.
Ну, тут уж смеялся не только хор, сидящий на скамьях вокруг «сцены» на сцене, а и все зрители. Так что трагедия у нас зачастую соседствует с комедией. Ну, или фарсом…
Потому что вникая в текст некоторых опер, и наблюдая за развитием их сюжета, невольно начинаешь думать, что или автор либретто – идиот, или таковыми он делает своих героев. Сознательно. Чтоб люди не то – повозмущались, не то – прикололись. Лишь бы равнодушными не остались.
Возьмём классику из классик: оперу Верди «Аида».
В её конце конклав жрецов после допроса
