Зина считала, что ей не повезло с самого рождения.
– Какая же я некрасивая! – часто думала девочка, расчесывая рыжеватые, непослушные, норовящие превратиться в колтуны кудряшки, и с грустью рассматривала нос картошкой и мелкие веснушки. А еще обижалась на ангелов и за то, что выбрали для неё не добрую семью, где никто никого даже нормально не называл. Бабулю-командиршу все звали по отчеству, Макаровной, а та свою дочь Василису неизменно называла Васькой, зятя по фамилии – Лямкиным, мужа, Зининого деда Палычем. внука Саньку – Дармоедом, внучку – Зинкой.
Действительно, семья Зины была простецкой в полном смысле слова. Даже вилок в быту не знали. Вынимали только для гостей, которые бывали в их доме не часто. После застолья приборы и нарядные тарелки прятали в комод.
Еду готовили незатейливую и однообразную. Иногда отец недовольно отмечал: «Щи да каша – пища наша». На что тёща неизменно откликалась: «Мы, чай, не баре, делькатесов заморских не держим».
Но в то время, в 70-е годы, немногие ели деликатесы. Хоть после Великой Отечественной войны, разрухи и голода прошло не мало лет, но в маленьком городке близ реки Вятки в магазинах было пустовато. Даже за хлебом надо было стоять в очереди. Когда Зина училась во вторую смену, по два часа стояла у магазина в ожидании приезда хлебовозки, а потом с трудом протиснувшись в окошку магазина, расплатившись за хлеб, прижимала к груди заветные две буханки, выбиралась из толкучки, и радовалась, если пуговицы на старом пальто оставались на месте. Брат Сашка от этого дела отлынивал. Всю помощь Макаровне по хозяйству перекладывал на плечи младшей сестры, а сам пропадал с пацанами на улице.
Мало того, что «работники небесной канцелярии» выбрали такую семью, где не чувствовала тепла и заботы, так родные назвали именем, которое постоянно отравляло жизнь. В детском саду её дразнили Зинкой– корзинкой, в начальной школе Зинкой-свинкой, в пятом классе кто-то обозвал по созвучию с именем резинкой и прозвище прилипло надолго. До подросткового возраста кличку она соотносила со стиральной резинкой, это можно было пережить, но когда у ребят заиграли гормоны, стала сначала Зиной-резиной, потом осталось только вторая часть прозвища. Вот тогда жизнь превратилась в кошмар. Школьницу постоянно поддевали, задавали обидные, вгоняющие в краску вопросы. Тогда Зинка изменилась, озлобилась и начала драться. В ответ тоже изрядно попадало. Ходила то с синяком, то с разбитой губой.
Как-то мама пристала с вопросом о синяке, и Зинка крикнула сквозь слёзы: «Не могли назвать по-другому? Ненавижу своё имя!» Дочку затрясло, как в лихорадке. Мать испугалась. С трудом успокоила, напоив валерьянкой. Пообещала расспросить паспортистку, можно ли поменять имя. Тогда затрясло Макаровну, и на домашних обрушился ураган.
Худая, горбатая, хромая, на вид слабая и больная старуха орала так, что в окнах дребезжали стекла. Оказалось, внучку Зинкой назвала Макаровна в честь родственницы, которая была сестрой милосердия на германский войне, спасла много раненых, потом погибла.
«Талы* твои бесстыжие! – брызгая слюной, кричала Макаровна на Зинку. – Ничего путящего в жизни не сделала, так хоть имя героини нашего рода носишь. Не сметь менять имени! Вылетите из моего дома, как пробки из бутылки. По квартирам пошвыряетесь, небо в овчинку покажется. Живёте на моих половицах, нечего свои порядки-то наводить!»
Тогда Зинка многое поняла, в том числе то, почему родители покорно терпели бабкину ругань, отдавали заплаты до копейки, а, чтоб купить что-то для себя, подолгу выпрашивали деньги у главы семьи.
На протяжении многих лет, Зина думала, что в семье должна командовать женщина, а долг мужчины – подчиняться. Когда стала женой и матерью, никак не могла понять, отчего в доме были постоянные скандалы. А дело было в том, что Илья не собирался действовать согласно сценариям, которые придумывала жена. Он ждал понимания, уступчивости, покорности от неё, а Зина морально ломала мужа через колено и бесилась от того, что никак не удавалось это сделать.
Однажды, когда супруг отдал только половину получки, остальное оставил себе, в бешенстве ударила Илью поварешкой по голове и убежала к соседке.
Когда четырехлетний Стасик начал заикаться, врач-невропатолог долго говорила с Зиной, и та приняла решение уйти от мужа и в будущем поискать другого – спокойней и сговорчивей. Но ей снова не повезло! Второй супруг-башкир, с которым сошлась через два года после развода, не просто ругался, но и поколачивал не в меру борзую, по его выражению, жену. Пришлось и от Ильдара уйти и унести под сердцем второго ребенка.
Мать с бабкой хоть без особой радости, но приняли Зинку. Поселили в отдельной комнате. К тому времени дедушка умер от инфаркта, отца Зины по-словам бабушки, сожрал рак пищевода, а Сашка с женой уехали за длинным рублем на Север.
Сначала женщины молчали, потом начали упрекать, что не смогла ужиться с мужем, осталась одна с ребенком и с пузом. Правда, делали это тихо, чтоб не травмировать внука, но шипели подобно змеям постоянно. Однажды, когда мать была на работе, сынишка – в детском саду, бабка так довела Зинку, что та кинулась ничком на топтун-траву посередине двора и завыла, как раненый зверь. Истерику бабка наблюдала с крыльца, и ничего не дрогнуло на морщинистом лице. Соседка, услышав крики, прибежала и начала стучать в ворота. Лишь тогда бабка рявкнула, велев внучке замолчать, и заковыляла к калитке.
Соседка, увидев беременную Зину зареванной, перепачканной землей, травой и куриным пометом, побежала вызывать скорую помощь.
Малышка Светочка родилась недоношенной и прожила всего пять дней. Из роддома женщину никто не встречал. Зинка шла по тротуару, покачиваясь от слабости и горя. Был очень тёплый сентябрский день. Она прижимала к груди сложенную вязаную кофту и качала её, как ребенка. Глаза заливали слёзы. Вдруг кто-то заступил дорогу. Вкрадчивый голос не сразу дошел до сознания, а слова с трудом обрели смысл.
– Сестра... Сестра. …Что случилось? – несколько раз повторила женщина в белом платке. И такой добротой вдруг повеяло от облика в серой чистой одежде, от ладной фигуры, от широкого румяного лица, светлых ласковых глаз, что Зинка покорно позволила довести себя до пустующей остановки и усадить на скамью.
– Поведай, сестра о горе своём... – нежно зажурчал голос. – Поверь, дорогая. Я непременно смогу помочь. Многим помогла, и все рады, здоровы и счастливы.
Так Зинка попала в секту.
Сначала было хорошо и спокойно среди улыбающихся счастливых людей, распевающих молитвенные песни в большом доме на окраине города, где не было на стенах икон, но витал особый дух. Бежала каждое воскресенье на встречи с верующими, как никогда в юности не бегала на свидания.
Всю прошлую жизнь Бог для Зины представлялся то очень далеким светящимся человекообразным существом, живущим в райском саду на далекой планете, то вроде строгого всемогущего отца –старца, наблюдающего с облака за неразумными детьми. Но не смотря на то, что Макаровна часто поминала Создателя, прося помочь и помиловать, Зина редко думала о Боге, но всякий раз, если вспоминала о нём, сразу охватывал внутренний холод: она боялась, что если он действительно существует, то накажет за неправильную жизнь. При мысли о всевидящем Божьем оке хотелось убежать, спрятаться, где Бог не увидит и забудет о Зинкином существовании.
Бывало, в школьные годы, спустившись в подполье, куда верилось, не проникал взгляд Создателя, чувствовала, что холод страха отступал. Образ Бога с насупленными бровями, стоящего на облаке в небесах таял, медленно исчезал. Потом на много дней, месяцев забыла о нём и вспоминала только в минуты, когда заболевала или очередная затянувшаяся неприятность не давала нормально жить. Тогда поднимала глаза к небу и просила таким тоном, словно Создатель был ей должен: «Господи! Помоги!»
И самое поразительное было то, что обращения редко оставались без ответов. Экзамены с Божьей помощью в школе сдавались, даже по проклятой геометрии выставлялась твердая тройка, болезни отступали, разводы проходили без сильной нервотрепки, и даже мастер смены по кличке Акула уволилась, и на её место пришла другая – умная, культурная и справедливая. …В общем, отношения с Богом у Зинки были своеобразными.
А в секте, хотя так их общество никто не называл, с Богом у людей были совершенно другие отношения. Сначала они слушали проповеди, потом пели Богу хвалебные песни, молитвы, обращались напрямую, как к лучшему другу без страхов, стеснений и опасений. Оксана, которая привела Зину на первое собрание, постоянно подчеркивала, что Бог любит всех, и стать счастливой легко, надо только поверить в его любовь и открыть своё сердце.
И Зина постепенно начала избавляться от страха, открывать сердце и мысли Богу, а ещё Оксане и Марии, которая ходила с коробкой для пожертвований, а потом и Наставник снизошел до беседы с новой прихожанкой, окутав тёплым облаком нежности и ласки. Мужские мягкие руки погладили её ладони. Рабочие. Обветренные. Шершавые. Потом длинные пальцы коснулись щеки, выбившейся из-под платка прядки упругих вьющихся волос.
– Красивые волосы, – проговорил добрый глубокий голос. – Цвет теплый. Гречишный мёд. Глаза небесной чистоты. Ты – настоящая красавица. Пусть и душа станет такой же красивой. Пусть уйдут из неё сомнения, обиды, злость, уныние, недоверие, зависть, корысть и жадность. Пройдет немного времени, примешь наше крещение. Твоё счастье в твоих руках, сестра.
Потом бледное лицо приняло совершенно другое выражение. Взгляд стал сухим, деловым. Он отошел к окну, окинул всех зорким взглядом и обратился с речью к прихожанам.
Зинка, ошарашенная ласковыми словами и комплиментами, сначала ничего не могла понять, пока подошедшая Мария ни объяснила, что объявлен сбор на операцию брату Николаю, который находится в клинике в Москве.
Зинка увидела, как под зазвучавшую сладко-тягучую музыку женщины и немногочисленные мужнины опускали купюры в коробку, и сборщица каждому кланялась, что-то шепча. Когда коробка с прорезью на крышке возникла перед глазами Зины, жар опалил щеки. Она вспомнила, что денег с собой нет.
Отпрянула, стремясь вжаться в стену, но вдруг музыка смолкла. Она подняла глаза и увидела, что люди стоят плотным полукругом и смотрят внимательно, без улыбок. Ей стало стыдно, как никогда в жизни. Вдруг почувствовала, как невидимая стена вырастает впереди, отделяя её, жалкую и никчемную, от ставших дорогими сердцу людей.
Слезы подошли к глазам, горло сжалось так, что начала задыхаться. Ослабли ноги. Вдруг захотелось упасть ничком и прижаться горячим лбом к старым половицам. «Пусть сердятся, пусть смотрят осуждающе, только бы не прогнали из этого храма», – бежали горькие мысли, обгоняя одна другую. Она покачнулась. Оксана схватила за плечо. «Тихо! Спокойно!» – скомандовала она, а потом зашептала в ухо:
– У тебя нет денег? Ничего! Опусти в чашу кольцо. Это будет твоя дань на спасение жизни нашего брата.
– Но оно – память о папе...– хотела сказать Зинка и шепотом пояснить, что отец подарил в день
Хоть тут повезло Зинаиде!