похожий на цыгана.
Черные волнистые волосы, обильно напомаженные, оттеняли смуглое лицо с крупным носом и влажными губами.
— …Иди, Сашок, на конюшню, запряги Вислоухую в двухколесную пролетку и дуй в Каменки. Возле церкви, у поля, стоит изба вдовы Селениной. У нее на постое проживает столяр Волков Семен, мужики которого за глаза «Во поле березка стояла» дразнят. Его там каждый знает, покажут тебе… Хватай его и сразу же сюда, к Его Высокоблагородию. Если заартачится или хворым прикинется, скажи, что барин его видел с силками в лесу у Горошково, а это больше пяти верст от дома. А за подобное, по закону Российскому, как ни крути, а быть ему поротым плетьми, да за браконьерство еще и пятак, а то и два штрафу.
Одним словом, припужни мастерового как следует. И помни, Сашок, время-то не на тебя тикает. Гони-погоняй лошадку-то, а если к вечернему чаю мастера сюда, под светлые очи господина полковника не привезешь, заместо столяра под плети ляжешь. А уж охочих выпороть тебя в поместье найдется немало.
Мажордом скрипнул зубами и, щелкнув сапогами на военный манер, выбежал из биллиардной.
— Можешь, Фома Ильич, можешь. — Коротко хохотнул полковник. — Не зря у майора Карнаухова пять лет в денщиках служил… Нахватался.
— Что есть, то есть, Ваше Высокоблагородие. — Хмыкнул камердинер и, поклонившись, закончил уверенно:
— Будет вам, Ваше Высокоблагородие, паркет, будет. У этого Волкова руки золотые. Ленивый, правда, шельма, но если его заинтересовать, ночами спать не будет. Если б вы, Ваше Высокоблагородие, видели, какое распятье он для местной церкви вырезал, вы бы удивились. Микеланджело Буонарроти, а не Волков Семен, мужик из Каменок.
— Буонарроти, говоришь? — Владимир Александрович Тыртов хмыкнул и посмотрел на своего камердинера не без уважения…
— Ну, ну, посмотрим, посмотрим. Кстати, в случае чего, я и тебя выпорю, не посмотрю на твой фрак…
Полковник рассмеялся и вышел из комнаты.
…Владимиру Александровичу Тыртову столяр поначалу не понравился. Была в нем некая высокомерность, частенько присущая талантливым русским мастеровым. Впрочем, бывший полковник довольно часто сталкивался с подобной чертой мужицкого характера. В свое время бомбардир-наводчик из действующей армии фельдмаршала Паскевича Иван Нестеров на спор тремя выстрелами из ½-пудового, 152-миллиметрового единорога, с расстояния в две с половиной тысячи шагов, в белой простыне 2,81 аршина на 2,81 аршина, закрепленной на двух жердях, умудрился пробить три дырки, выиграв при этом у лично Великого князя Михаила Павловича ведро водки.
Вот и сейчас перед Тыртовым стоял босой мужик в рваной, неопределенного цвета рубахе и в штанах, закатанных почти до колен. Некогда зеленые, а сейчас полинявшие глаза смотрели на Владимира Александровича хотя и без наглости, но и страха в них тоже не было.
Камердинер, подчиняясь немому приказу хозяина, поставил перед мастеровым стакан водки. Тот, немало не удивившись, водку выпил и, зажмурившись, словно от сладкого, улыбнулся.
— Хорошая водка, Ваше Благородие… Очень хорошая. Зачем звали?
— Тебя как по батюшке, Семен?
Разглядывая столяра, поинтересовался помещик, прикуривая сигару от свечи, поданной ему камердинером.
— Иванов сын я… Получается, Семен Иванович.
— Скажи, Семен Иванович, мог бы ты вот в этом зале, где мы сейчас с тобой находимся, к Рождеству паркет положить? И не просто паркет, а скорее инкрустацию, ну вот вроде этого…
Тыртов протянул столяру коробку с дуэльными пистолетами, деревянная крышка которой была витиевато украшена инкрустацией из разного цвета пород дерева.
Мужик взял коробку и ласково, словно по женской щеке, прошелся пальцами по ее лаковой поверхности.
Вернув коробку полковнику, он дважды обошел по периметру восьмиугольный зал с мраморными колоннами в каждом углу и, ухмыляясь чему-то, вернулся к креслу, в котором сидел Тыртов.
— А чем Вашему Благородию нынешний паркет не угодил? Плашка ровная, дуб летней сушки, лаги под паркетом частые, скрипа, я уверен, быть не должно…
— Так ты сможешь или нет?!
Владимир Александрович бросил недовольный взгляд на камердинера и заворочался в кресле.
— Смочь-то я положим и смогу, барин. Вот только хотелось бы знать, какого рожна хороший паркет да вдруг в печь, в топку?!
Шестьдесят шестой годок аккурат на широкую масленицу я прожил, коли метрическая книга не врет. И никогда в дураках себя не считал, а более того, барина свово, сиречь вас, господин полковник, никогда в особливой глупости не замечал, да и народишко о вас только хорошее говорит. Так вот, ваше благородие, я и хочу уразуметь, на кой ляд вам лишние затраты: жениться надумали или просто так, пыль в глаза кому-то из товарищев ваших?
— Ну, ты и наглец, Семен Иванов сын!
Тыртов расхохотался и протянул мужику раскуренную сигару.
— На, мастер, покури и обмозгуй серьезно, что тебе для работы нужно, чтобы к ближайшему рождеству пол в зале этом не стыдно было его Сиятельству, князю Дмитрию Владимировичу Голицыну, военному генерал-губернатору Москвы, показать?
— Не балуюсь я табачищем этим.
Столяр отмахнулся от предложенной полковником сигары.
— А потребуется мне пару захребетников, желательно из мужиков сообразительных и тверезых. Лучше, конечно, из Пальчино или Соснина… Не хочу, чтобы мужики эти потом про меня в моем родном селе жалились. Ну и серебром рублей десять, но только мелочью. Больше гривенника не возьму. Это деньги не на пропой, не боись, на дело.
Ну и лично для меня раз в неделю баня, и чтобы опосля ее непременно косушка водки, ну и закусь само собой… Кстати, о бабах: коли подсобники мои окажутся мужиками женатыми, прикажи, чтобы хоть раз в неделю ихние бабы к ним приезжали. Мне работники нужны, а не обалдуи, тоскующие по дому.
— Хорошо, Семен Иванович, договорились.
Полковник поднялся и протянул мастеровому руку.
— Кстати, слышал я краем уха, что в Каменках тебя почему-то «Во поле березка стояла» обзывают… Что так?
Столяр бросил на барина недобрый взгляд.
— …Невеста моя, Елизавета Торговцева, родом отсюда, из сельца Горбово. Белошвейкой она у меня была. Все наволочки и пододеяльники ее пальчиками вышиты. В поле ее редко брали, но уж если брали, то она всенепременно песню эту заводила.
Любила, значит…
Вы, Ваше Высокоблагородие, на землях этих недавно хозяином стали, лет десять, не больше, после смерти батюшки вашего, вот и не знаете историю эту, коль спрашиваете…
А до вас здесь барствовали братья Дуровы. Фамилия известная, особливо во Владимирской да в Московских волостях. Ничего плохого про братьев не скажу. Добрые были помещики. Но решили они в Белокаменную перебраться, вот и продали сельцо Осипу Верещагину.
Картежник и пьяница был тот Осип, и к тому же до баб, да девок, что помоложе, охоч был.
Вот и понравилась ему невеста моя, Лизонька.
Мы с ней уже с год как венчаться сговорились, пасху ждали, а он, сука, ее возле пруда снасильничал. Она в тот же день в этом самом пруду и утопилась.
Я в тот год иконостас в Каменках мудрил и про то поздно узнал, через неделю, поди. Ее, Елизавету мою, уже схоронили, как и полагается самоубийцам, без отпевания и за оградой погоста.
Ну а как до меня дошли вести о горе моем, достал я с чердака штуцер артиллерийский, что по молодости у проезжего драгуна за ведро водки сменял, и пешком, через лес, в сельцо и побежал.
Осипа я нашел только на следующий день, в кустах у старой дороги, что в Бешенково ведет.
Как уж это получилось, я не знаю, вот только нашел я его с распоротым брюхом. Похоже, что кабан-секач ему повстречался…
Говорить Верещагин уже не мог, только руками живот свой зажимал да плакал, жалобно, словно заяц в когтях у коршуна.
Добивать его у меня рука не поднялась, но и помогать, кровь к примеру останавливать ему, я не стал. Подождал до вечера, пока подохнет, да и пошел к себе по холодку… Вот с тех пор я нет-нет да и затяну невесты моей песню любимую, словно в память о деньках тех, когда мы с ней о жизни нашей совместной мечтали…
Он замолчал, потемнев лицом, и взгляд его потух, словно угли под пеплом.
— Ладно, прости меня, Семен Иванович, что напомнил тебе про горе твое.
Полковник пожал твердую, мозолистую руку старика.
— Но я хочу, чтобы ты твердо уяснил для себя: если уложишься в срок и с рисунком угодишь, получишь по окончании работы сто рублей серебром и вольную тебе, супруге и всем твоим родственникам, если такие имеются. Ну а если не успеешь, не
