пару сотен. За целую двойную даю копейку, за половинку — полкопейки. Беру и живых, и дохлых, без разницы, ломаные и треснутые не приносите.
…Среди холмов и глубоких оврагов Дмитровского уезда, прорезанных невесть когда огромными глыбами ледника, извиваясь, словно случайно брошенная веревка, бежит речка Веля. В чистой родниковой воде ее и водятся те самые ракушки-беззубки. Иной раз между больших, размером с мужские ладони, створок находили мелкий, но очень нарядный речной жемчуг. Одно плохо: что даже в разгар лета, в душные июльские ночи, вода в Веле довольно прохладная, а что уж говорить про начало осени. Но именно поэтому столяр и назначил столь высокую по тем временам цену за эти ракушки, створки которых, покрытые волнистым сверкающим перламутром, он решил использовать в своей работе.
— …Завтра в это же время я буду здесь с деньгами. Так что, ребята, ж…
Не успел он закончить, как возле фонтана осталось лишь четверо чумазых ребятишек, в силу своих малых лет не участвующих в гонке за дармовые деньги придурковатого столяра.
Постепенно роза, нарисованная Волковым, поначалу с трудом читаемая среди пересечения множества лишних серых карандашных линий и натянутых поверх пола шелковых ниток, начала обретать более четкие контуры. Резные ломаные ее лепестки расцвели всеми оттенками красного: от нежно-розового цвета утренней зари по снегом засыпанному горизонту до темно-багрового заката, с трудом пробивающегося сквозь осенний пурпур кленовой рощи. Контур каждого лепесточка, каждого зубчатого листочка розы подчеркивала тонкая бронзовая полоса, которую Семен Иванович аккуратно, небольшой деревянной киянкой, забивал в прорезанную канавку толщиной в полторы линии.
Достать нужных размеров бронзовую полосу оказалось очень сложно, но граф Демидов, Павел Николаевич, удивленный требованьем мастерового мужика, сумел достать ее для Владимира Александровича Тыртова через Екатеринбургский монетный двор. Правда, граф потребовал, чтобы на первом же балу, что даст помещик Тыртов, он был бы обязательно приглашен.
Подмастерьев своих Волков работой особо не напрягал, но требовал с них идеального выполнения всех его прихотей. Так, на изготовление одной капельки перламутровой росы, придания ей натуральной овальной формы уходило несколько часов кропотливой работы: сначала вытачивания по рисунку, а затем вклеивания в заранее вырезанный паз.
Мужики противились, матерились сквозь зубы, но столяр, придирчиво проверяя работу подмастерьев, говорил им миролюбиво:
— Я, ребятки, с вами ссориться не буду. Такую красоту, как мы с вами делаем, робить можно только с радостным сердцем, иначе и пытаться не стоило. Но уясните для себя, как Отче Наш: если на росу и мотыльков перламутра не хватит, не обессудьте, вы сами в реку полезете, и мне, откровенно говоря, безразлично, что уже снег вокруг, а повдоль берегов лед мало-помалу встает… Ну а не полезете добровольно, я на вас, мужики, мажордома натравлю… Вот тут-то он отыграется за милую душу. Мы, ребята, ему сейчас как кость в горле, всю его спокойную жизнь поломали. Мало того, что барин нас кормить с барской кухни обязал, так еще баб наших ему, бедолаге, терпеть приходится.
Мастер безжалостно отбрасывал в сторону забракованные раковины и, распевая в голос всем уже надоевшую песню про белую березку, возвращался к своей розе.
Захребетники же, понимая всю его правоту, возвращались к своим напильникам и наждакам.
Раз в неделю, обычно по субботам, к мастеру и его захребетникам с разрешения помещика приезжали их жены.
Привозили мужикам чистую одежду, гостинцы из дома, мыли и парили мужиков в большой просторной помещичьей бане.
Пока перед отъездом бабы мягкими щетками на три раза выметали мельчайшую древесную пыль с незаконченного покамест паркета, мажордом под суровым надзором камердинера укладывал в телегу, ожидающую баб, три одинаковых мешка с мукой, крупой, яйцами и только что зарубленной и ощипанной курицей в каждом.
И вот, в конце декабря, когда Владимир Александрович Тыртов, давший себе слово до окончания работы Волкову своим присутствием не мешать, уже начал, откровенно говоря, тревожиться — успеет до Рождества закончить паркет в зале Семен Иванович или не успеет, — в кабинет постучал мажордом.
— Доброе утро, Ваше Высокоблагородие. Волков к завтрашнему утру затребовал…
Тут дворецкий вынул из кармана штанов бумажонку и по слогам прочитал:
«Три четверти лаку бесцветного приобресть. Лак надобен только Лукутинский, из дорогих, самый дорогой. Кисти свиной щетины разных размеров. Два золотника твореного золота. Пара валенок мягкого войлока».
— Так что, Ваше Высокоблагородие, ехать али как?
— Да, да, конечно. Скажи конюху, чтобы подготовил коляску через полчаса. Лошадей пусть сам выбирает, на свое усмотрение. Нам в Москву до закрытия магазинов успеть нужно…
Две последующие недели над усадьбой стоял тяжелый запах лака.
Семен Иванович решил покрыть готовый паркет способом, который используют мастера федоскинской лаковой миниатюры.
На первый слой мастер использовал лак, в который он добавил немного так называемого твореного золота. Мельчайший золотой порошок, можно сказать пудра, при перемешивании с лаком становится практически незаметной, но на фоне темных пород дерева, при определенном освещении, эти золотые крохи вспыхивают разноцветными звездочками.
Отполировав до зеркального блеска кусками войлока высохший первый слой лака, мастер раз за разом повторял эту операцию, а в последний, шестой слой снова добавил оставшееся твореное золото.
Ну вот и все, ребята…
Устало проговорил мастер Волков и кистью в последний раз извазюкал сверкающие полы зеленой масляной краской — «окись хрома».
— Отполируйте начисто, через два часа я приглашу барина к нам.
Захребетники вздохнули — не то радостно, не то безнадежно — и, погасив окурки в ведре с водой, поплелись к измазанному краской паркету.
Полковник в отставке, Владимир Александрович Тыртов, сидел в кресле-качалке возле окна, курил излюбленные свои сарептские сигары и внимательно читал свежий номер «Московских ведомостей».
— Ну чем порадуешь, мастер? — Увидев столяра и отбросив газету, проговорил он нарочито безразлично. — Сегодня двадцать девятое декабря, одна тысяча восемьсот шестидесятого года от Рождества Христова… До Рождества шестьдесят первого года осталось всего ничего… Или тебе еще чего-нибудь нужно срочно прикупить? Ты говори, мастер, не молчи. Не скромничай.
Старик подошел к полковнику и проговорил ему в тон и тоже со скрытой издевкой:
— Ну, разве что штоф хорошего полугара. Закончили мы, барин. Закончили, Владимир Александрович.
— Закончили?! —
Полковник поднялся с кресла, подошел к двери и, приоткрыв ее, громко крикнул:
— Фома Ильич. Подойди.
После чего подошел к столу, нацедил из графинчика пузатую рюмку шустовского коньяка и выпил, выплеснул в рот, словно самую обыкновенную воду.
— А ведь я, Семен Иванович, уже готовился к самому худшему.
В кабинет вошел камердинер, как всегда серьезен и подтянут.
— Звали, Ваше Высокоблагородие? — Проговорил он, слегка опустив голову.
— Я с мастером иду в зал второго этажа принимать работу. Приготовь штоф полугара, закуску и приходи туда же.
Камердинер распахнул перед хозяином и паркетчиком дверь, а после вышел и сам.
Захребетники, оттирая подсолнечным маслом зеленые от краски руки, не заметили подошедшего полковника.
— А ну ка брысь, посторонитесь, мать вашу етить! — Крикнул он им в нетерпенье и распахнул двери в бальный зал.
При свете шести газовых ламп, установленных на каждой колонне, полы поражали воображение.
Сквозь сверкающее, словно новехонькое зеркало, лаковое покрытие на светлом дубовом паркете лежала большая двухметровая красная роза в окружении переливающихся всеми цветами радуги мотыльков. Роза, шипастый стебель ее, да и резные листья в прожилках казались выплывающими откуда-то из дубового цвета глубины, а мельчайшие искры твореного золота, вспыхивающие словно мельчайшие осколки радуги, только усиливали это ощущение.
От перламутровых капелек росы, горящих на лепестках и листьях розы, казалось, исходит еле уловимый запах свежести, какой бывает ранним-ранним утром на лесной, заросшей иван-чаем поляне.
— Японский городовой! — Вырвалось у подошедшего камердинера, и он в восторге чуть не уронил тяжелый поднос с водкой в зеленого стекла штофе и закусками на блюде.
— Да, да! Именно японский городовой!
Полковник повернулся к старику Волкову и трижды расцеловал его.
— Фома. Фома Ильич. Налейте всем по
