стакану полугара. Я о подобном и мечтать не мог!
— Наливать всем, Ваше Высокоблагородие? — Поинтересовался камердинер, устанавливая поднос на широком мраморном подоконнике, на пролет ниже бального зала.
— Всем, кроме себя, Фома Ильич. Ты же у нас, как мне кажется, из непьющих? По крайней мере, за те годы, что ты у меня служишь, я тебя подшофе не видел ни разу. И к тому же ты обязан будешь меня вовремя остановить. Завтра у меня с нашим мастером серьезный разговор.
— Слушаюсь, Ваше Высокоблагородие.
Камердинер наполнил водкой небольшие хрустальные стаканчики в тяжелых бронзовых подстаканниках и снял с блюда с мясными, заранее нарезанными закусками ажурную фарфоровую крышку.
На следующее утро, когда ажиотаж от того, что увидел полковник в зале прошлым вечером, слегка поутих, он пригласил Волкова к себе в кабинет.
Под потолком плавал табачный дым, а перед столяром на подносе стояла стопка водки и десять столбиков из серебряных рублей.
— Похмелитесь, Семен Иванович, и нам с вами нужно серьезно поговорить.
Полковник пододвинул поднос поближе к краю стола.
Волков выпил, прислушался к себе и, вернув стопку на место, проговорил:
— Я вас слушаю, Ваше Высокоблагородие.
— Вот смотри, мастер.
Полковник отложил в пепельницу погасшую сигару и указал рукой на серебро.
— Вот тебе, как я и обещался, сто рублей серебром. Я мог бы рассчитаться с тобой и золотыми червонцами, и Катенькой, государственным кредитным билетом, но боюсь, что с серебром тебе, братец, будет обращаться сподручнее.
Полковник выдвинул ящик стола и достал мешочек светлой замши.
— Вот возьми, Семен Иванов сын, на память о нашем с тобой знакомстве. Как раз под сто рублей шит.
— Премного благодарен, Ваше Высокоблагородие… — Укладывая серебряные рубли в кошелек, проговорил Волков. — Одно не пойму: что вас мучает, барин?
— Тут, братец, одно сплошное не комильфо получается, неприятность, одним словом.
Мне на днях товарищ мой старый, в Санкт-Петербурге, в адмиралтействе служит, письмецо прислал.
И в нем говорится, что Государь-Император наш, Александр Николаевич, намеревается этой зимой, самое позднее весной, указ издать об отмене крепостного права. Одним словом, в скором времени может случиться так, что благодарность моя окажется сплошной профанацией. Потому что, скорее всего, ты согласно этого указа и так свободным станешь. Я пойти на это не хочу и не могу.
Скажи, чем я могу тебя отблагодарить, кроме этих целковых, на мой взгляд, заработанных тобой абсолютно честно? Чем?
Мастер опустился на стул, стоящий чуть поодаль, и, с трудом подбросив мешочек с серебром, проговорил с тоской в голосе:
— Барин вы мой дорогой, вольная-то мне особо и не нужна: детей нет, супруги Бог не дал, на кой ляд мне она одному? Вдове, у которой я на постое, так сказать, проживаю, я ничем не обязан: постель со мной не делит, так, иногда, если уж холодно очень, зато за постой с меня двадцать копеек в месяц дерет… Нет, вольная мне в моем-то возрасте особо и не надобна. «От нее плоду, что от камня меду».
Но просьба у меня к вам, Ваше Высокоблагородие, все-таки есть.
Сходите к батюшке нашему, что в Каменках в настоятелях церкви трудится. Пущай он разрешит мне над могилкой невесты моей крест поставить… Он вам не откажет…
— Договорились, Семен Иванович, будет вам разрешение… И камень на надгробие тоже будет… Отчего-то мне кажется, что и с камнем ты разобраться сможешь… Сейчас езжай покамест в свои Каменки, а в Рождество жду тебя здесь… Жду, Семен Иванович.
Под утро, когда гости Владимира Александровича Тыртова отдали должное поварскому искусству стряпухи Варвары Клыковой, из-за праздничного стола поднялся дородный Михаил Сергеевич Климов, глава Нижегородской городской думы.
— Господа. Хлебосольство штаб-офицера гвардии, полковника Владимира Александровича Тыртова выше всяческих похвал. Но до меня дошли слухи, что, дескать, здесь, в усадьбе, на троицу собирается все высшее общество первопрестольной. Что, мол, сначала предполагается большая псовая охота на кабана, а потом балет с участием приглашенных дам и кавалеров. И что балет якобы будет ставить сам непревзойденный Алексей Богданов. Это правда, Ваше Высокоблагородие?
— Ну, раз слухи о предстоящем балете дошли и до Нижнего Новгорода, значит, правда.
Тыртов отпил из рюмки глоток сладкой мадеры и вышел из-за стола.
— Не желают ли господа размяться после ужина и подняться на второй этаж, посмотреть на зал, где и будет происходить тот самый балет?
— Да, да. Господа желают и даже очень! — Пробасил граф Демидов, Павел Николаевич, в нетерпении отбрасывая салфетку в сторону.
— Ну что ж, — Улыбнулся полковник в любовно подкрученные усы. — Прошу вас всех следовать за мной.
— Да, господа… Дивен рукодел в деле познавается…
Граф Демидов повернулся к полковнику Тыртову.
— И что, на это чудо и в сапогах возможно?
— Сколько угодно, граф. Сколько угодно.
Владимир Александрович улыбнулся и взглядом отыскал главу Нижегородской городской думы Михаила Сергеевича Климова и его супругу.
— Ну а вам, господа, глянется мой паркет или не глянется?
— Что ж нам с вами, дорогой вы наш Владимир Александрович, в остроумии-то состязаться. Уел ваш мастер моих греков, по всем параграфам уел…
Обещание мое я выполню полностью, слово дворянина, но не могли бы вы нам сейчас показать своих мастеров?
— Вы хотели сказать — мастера, Михаил Сергеевич? Он работал один, если не считать двух подсобников, или, как он их называл, захребетников. Но они в основном делали работу грубую, таланта не требующую.
Полковник повернулся, отыскал стоящего в стороне камердинера и шепнул ему, чуть слышно:
— Голубчик, приведите сюда Семена Ивановича…
P.S.
Через два месяца над могилкой невесты столяра Волкова появилось небольшое надгробие: крест из черного лабрадорита, на котором среди синих бензиновых пятен золотом горела надпись:
«Здесь покоится девица Елизавета Торговцева.
Камень установлен ее женихом, Волковым С.И., из крестьян.
Спи спокойно, невеста моя. Скоро мы будем вместе».
P.S.
Усадьба в сельце Горбово в тысяча девятьсот восемнадцатом году была национализирована. В доме поселили рабочих, которые строили коровники и свинарники для молодых коллективных хозяйств в Дмитровском уезде.
В тысяча девятьсот двадцать седьмом году усадьба сгорела. По заключению инспектора Уголовного розыска Сидоркина А.А., пожар произошел по причине возгорания винных паров во время самогоноварения одним из жильцов усадьбы.
Бронзовые полосы или ее остатков на пожарище не обнаружено.
