- А-а, ху'дожники! Артисты – абстракционисты! Пи…!
В дверях стоял Семеныч в вылинявшей тельняшке, обтягивавшей его объемистый живот, обвислых тренировочных штанах…
- Иван! – поморщилась Елизавета Прокофьевна. – Выбирайте выражения! Вы не у себя в цеху.
Семеныч хмыкнул.
- Извини, Прокофьевна. Только ты через комнату живешь, а я рядом с этими… - Он ткнул в сторону Сергея. – Тунеядцами! Студенты! Я цельную смену у станка горбатюсь, имею право отдохнуть! Работать надо!
- Иван, - примиряюще протянула Елизавета Прокофьевна, - будто вы сами молодыми не были.
- Когда я молодым был, не до гулянок было. Война. Смена по двенадцать часов. Поел, поспал – опять к станку! Детали точить… В общем так, студент. Еще раз такое сотворишь – участковому сообщу. Он тебе за антиобщественное поведение такое устроит…Табурет верни!
Проклятый чайник наконец закипел. Сергей быстро подхватил его. Он уже знал, что лучшая тактика здесь – молчание.
Марина, уже одетая и умытая, сидела на стуле, оперев локти на стол.
- Доброе утро. Значит, ты тут и живешь… - задумчиво произнесла она.
- Да, вот… - Сергей замялся, но, вспомнив о чайнике, оживился.
- Есть хочешь?
- Не откажусь.
Среди остатков вчерашнего пиршества отыскался сыр и нарезанные ломти батона.
Сергей заварил чай. Марина осторожно откусила от бутерброда.
- И соседи у тебя…
- Да, нет, нормальные ж люди… - его задело пренебрежение в ее голосе. – Просто, мы же сами вчера…
- Слушай, а вот Игорь говорил про «Вечерку», «Смену»… Ты журналист?
Сергей снова замялся.
- Ну… Вообще-то я на журфаке учусь. А в «Смене» практика была. Пару заметок напечатали.
- Покажешь?
- Да там и показывать-то нечего. Одна про токаря, как он план перевыполняет, а вторая – про пионервожатую, как она здорово с ребятами работает.
Марина принялась за второй бутерброд.
- С тобой было интересно, – вдруг сказала она. – Мне понравилось. Может быть и повторим.
Сергей заинтересованно взглянул на нее.
- А вы… ты тоже в «художке» учишься?
- Можно сказать и так, - она едва заметно усмехнулась. – Во всяком случае, это часть моей жизни.
Она помолчала.
- У тебя найдется карандаш и бумага?
Сергей вспотел. Ну как, как он мог ей(!) предложить убогую двухкопеечную ученическую тетрадь?! Но не дать было еще хуже.
Марина быстро и внимательно глянула на него, потом сделала несколько резких и уверенных движений карандашом.
- Смотри.
На тетрадном листке был он! Скупые карандашные штрихи, но, несомненно, это был он!
Марина еще раз взглянула на него.
- Надень-ка шлем.
- Зачем?
- Надень, надень.
На этот раз она рисовала дольше. Сергей даже начал поерзывать от нетерпения.
- Ну вот смотри. Игорь только обещал, а я уже сделала.
На листке был изображен военный в летном шлеме. Лицо у него было Сергея, но форма незнакомая. За военным просматривался огромный пропеллер, крылья, перетяжки между ними, край кабины…
- У меня дед тоже в авиации служил. Еще тогда, при царе… Ты очень на него похож, - какая-то нежность вдруг проскользнула в ее голосе.
Потом она решительно доела бутерброд и допила чай.
- Спасибо за завтрак.
Она встала.
- Ну, я пошла. Выпустишь из дому, хозяин?
Семеныч, встретив их в коридоре, открыл было рот и хотел что-то сказать, но Марина так на него взглянула, что он осекся и юркнул к себе, пробормотав: «Тунеядцы…»
- Ты знаешь, старик, - Леша задумчиво подвинул на столе кружку с пивом, - Марина… Она… Она как современная музыка. Ты слушаешь ее и мысленно продолжаешь. Но ты ждешь одного продолжения, а звучит совсем, совсем другое. То, что ты и не ожидал вовсе. И ты никогда не угадаешь, что будет звучать, потому что это известно только автору.
Сергей посмотрел в окно. В тусклом свете фонарей по улице проходили люди, проезжали темные массы автобусов и троллейбусов.
- Ты хочешь сказать….
- Я хочу сказать, не пытайся ее понять. Пойми себя и тогда ты будешь знать, чего ждать.
Сергей вздохнул. «Пойми себя…» Ему бы понять, что такое Марина, а точнее как он к ней относится. Ну кто она ему? Так, не более чем знакомая? Или уже нет?
С того вечера и с той ночи он не раз виделись. Ходили в кино, даже как-то выбрались в театр. Несколько вечеров она провела у него. Сидела, поджав ноги на диване, укутавшись пледом, и слушала его.
Но провожать себя она разрешала только до автобусной остановки. И звонила она ему, а не он ей. Иногда она приносила блокнот и что-то в нем рисовала, но на просьбу показать всегда отрицательно качала головой. У Сергея не хватало духу предложить ей повторить ту ночь…
Так есть ли у них будущее или нет? Или не думать, не думать об этом? Жить моментом?
- А ты ее хорошо знаешь?
- Когда-то знал хорошо… - Леша отпил пива. – Теперь нет. Вроде бы она сейчас в «академке»… Да, хватит о ней! Других девчонок, что ли, нет? У вас, на журфаке, говорят, их полно!
Сергей опять вздохнул. Он надеялся, что Леша поможет ему разобраться, а тут…
- Другие… Они обыкновенные, - медленно сказал он, - А она… Она не обыкновенная.
Леша кивнул.
- Да, она необыкновенная. Видно сразу.
Они замолчали, уставившись на кружки. В полутемном пивбаре было тихо и малолюдно. Потом Леша заговорил снова:
- Поэтому я ее и приметил. Она не такая как все. Но не такая во всем. И с ней было…
Он подумал.
- С ней было неудобно. Да, так. Неудобно. Поэтому я не с ней.
Они еще помолчали.
За окнами вдруг началось какое-то движение.
- Что это? – Сергей пригляделся.
- Это снег. Это первый снег.
Когда Сергей вернулся домой, было уже совсем поздно. Родная «коммуналка» давно спала глубоким сном. Тем не менее, он старался двигаться как можно тише. Он боялся встретить кого-нибудь, боялся расплескать то, что сейчас находилось внутри его. Это не было глухой тоской, это не было отчаянием. Это была печаль. Светлая печаль, вроде той, какая приходит, когда видишь уходящее лето – когда медленно но неотвратимо желтеют листья, буреет трава, а в синем прозрачном небе летит птичий «клин»… Грусть по уходящему и примирение с неизбежным…
В комнате он зажег только маленькую настольную лампу. Стал виден прикнопленный к стене его «авиационный» портрет.
Несколько минут он смотрел на него. Потом, повинуясь какому-то импульсу, надел шлем и застегнул ремень под подбородком.
И тогда он услышал голос. Вернее, вначале он услышал музыку. Тихую нежную мелодию. Странно, но это его не удивило. Ведь так и должно было быть. А музыка росла, становилась все громче… И вдруг она снова стали тихой, и вот тогда он снова услышал голос. Мягкий вежливый голос, который рассказывал о нем, о ней и о них… Безотчетно, Сергей схватил ручку и начал записывать…
«Здесь, в этом городе, где дождь всегда смешивается с туманом, а улицы полны призраков прошлых надежд, я встретил ее - Ларису. Она была запутанной, любила джаз и танцы, а я любил ее. Но Лариса всегда возвращалась к своей музыке, а я.. Я спросил об этом Володю. Он был алкоголиком и ценителем жизни. Его жизнь была похожа на мелодию, где каждая нота звучала под гитарный аккомпанемент.
"Знаешь," — сказал он, — "некоторые женщины — это симфонии, другие — попсовые хиты. А есть такие, что звучат только в уединении, когда ты один на один с собой."
Мы сидели в маленьком кафе, а за окном плыли тени прохожих. Володя рассказывал о себе и своих любовях. "Знаешь, — продолжал он, потягивая из тайно принесенной бутылки — в жизни не бывает случайностей. Вот ты, например. Ты пришел сюда, а я уже ждал тебя. Как будто мы написали эту мелодию вместе."
[justify]Он поднял кружку и это был