Николай Васильевич Переплётин возвращался домой с общеколхозного собрания в большом смятении. Никогда прежде не чувствовал он себя настолько удрученным, даже когда самому в бытность председателем приходилось бывать в самых крутых переплётах. Но нынешнему председателю он не завидовал. Быть в такой ситуации не пожелаешь и врагу. Николай Васильевич не злорадствовал, нет, и не впадал в амбицию: дескать, вот когда я был у руля, совсем по-иному дело обстояло. Он просто хотел понять, почему люди не захотели говорить, обсуждать доклад председателя. А доклад-то был с перцем, горько его слушали. Вопрос был один:
- Скажи, председатель, вот ты у нас уже четыре года, почитай,- начал дотошный до всего щупленький Андрей Кузьмич Бобров. – Так скажи нам, мил человек, почему это все у нас раньше было хорошо и ладно, а теперь за какие-то полгода сразу плохо до некудышнего?
- Что сказать тебе, Кузьмич? – Пётр Иванович Чижов не скрывал своего волнения. – Раньше как думали? Чем больше оптимизма, тем быстрее вперёд пойдем, веселее. Но просчитались немного, не получилось. Обросли недостатками, как старый пень мхом. Выходит, что в таком виде нельзя нам даль –
ше идти, чиститься пора. Вот я и изложил все наши промахи, как есть…
Недовольный шумок пополз по залу: не убедил ответ председателя.
-А ты бы раньше начистоту с народом говорил – оно, может и лучше было б, и мхом не обросли. А то всё «ура!» кричали, в ладоши хлопали. Дохлопались! – раздался голос в глубине зала.
- Прекратите реплики с места. Хотите выступить – сейчас слово предоставим, - распорядился председатель собрания.
- А чего выступать-то. И так всё ясно. – Тут уже все увидели высокого мужика с красным лицом и руками, похожими на кувалды. Он, размахивая ими, шёл к выходу. Это был, конечно, кузнец Иван Краснов, молчаливый, в общем-то, товарищ, И говорил он только в минуты крайнего возбуждения. – Работать ни хрена не можем и не хотим. При Николае Васильиче могли, а теперь ту могутку моль съела, прожорливая дрянь. Только скажу я тебе, председатель, рыба тухнет с головы. У меня всё. – И ушёл из зала.
Председатель, молодой, с поредевшими на темени волосами, нервно теребил свои бумаги.
- Ну, кто хочет выступить? – продолжал ведущий собрание. – Слово предоставляется главному зоотехнику…
Выступили ещё три-четыре специалиста, на этом прения прекратили,
приняли постановление, всё чин чином. Темп собрания был бодрый, скорый, а настроение… лучше и не говорить. Мужики ворчали:
- Дожили! В одних подштанниках остались.
- Я своему говорю: Пал Лексеич, центробежка в насосе полетела. А он меня матюком.
- Раньше председатель да бухгалтер… Одни на весь колхоз. А ведь народу сколько было! Миллионы гребли. А теперь? Присосались два десятка дармоедов в конторе да три - около…
- Да что говорить! Народ тоже хорош. Раньше тоже пили, да хоть работали, как волы. А теперь на копейку выпьет – глядишь, неделю королём живет…
- А начальник твой куда смотрит? Тряханул его раз-другой, чтоб охота к этому делу навсегда пропала…
- А зачем ему врагов себе наживать? Всяк покойно жить хочет. Он вытянул план, отчитался – и живи себе до следующего отчета.
- Вот то-то и оно. Отчитываться у нас умеют. Уж что-что, а тут без сучка и задоринки. Такую статейку в газету настрочат или речь составят. Аж шерсть дыбом становится от удовольствия. Так бы смазать писаке этому, чтоб не брехал.
- Я своему говорю: Пал Лексеич, центробежка полетела. А он меня матюком. Вот как ты думаешь, дядь Стёп?
- Да погоди ты, Петруха. Я что хочу сказать: нет у нас хозяина в колхозе. Всякий руководитель участка свою линию гнёт и каждый прав получается. Председатель головой кивнул – и пощли те шабашить, кто во что горазд. И в итоге никто ни за что не отвечает, и виноватых не найдёшь. Решение: списать на убытки. Только из этих убытков почему-то потом дома вырастают.
- А не врёшь, Степан?
- Сам сколько раз на заседании правления был. Честное слово!
- Правда, правда, такое есть.
- Кончайте трёп, мужики. Раскудахтались, как бабы. Лучше б каждый свой грех нашел, да прикончил бы его.
- Я своему говорю: Пал Лексеич…
- Дубиной бы тебя, а не матюком! Смотреть надо!..
« Не верят они ему, - думал Николай Васильевич,- не верят. Где ж он потерял веру эту? И знал ли о ней вообще. Знал ли, что во имя веры этой человек жить должен, а председатель тем паче. Ему без веры людской шагу ступить нельзя… Кто их знает? Может, у них свои секреты есть. Они люди ученые… Мы-то всё чутьём добывали, сквозь сердце веру ту высматривали, да по ней дорогу свою торили…»
Он вспомнил, как пришёл в колхоз в 1943 году. Бледный, худой, из
госпиталя, после тяжёлой контузии, с частыми приступами головной боли.
23 года, коммунистом на фронте стал. Сам-то был из соседнего села, да мать в начале войны перебралась сюда, в Забугорье, поближе к родным, чтоб всем вместе горе одолевать.
Бабы, ребятишки чумазые смотрели на него с жалостью и неверием:
Куда он годится, сам еле ноги передвигает… А Николай будто понял, сказал:
- Ничего, бабоньки, на фронте хуже бывало. Николаем меня зовут. Работать вместе будем – весна на носу. Будем выращивать то, что фронту нужно: хлеб, хлопок, арбуз на мед. От нас фронту работа требуется, работа не на жизнь, а насмерть, чтоб врагу тошно было… Поэтому всех, кто будет уклоняться от работы…
- Ты что нас агитируешь, сынок? Я давно уже сагитированная, три похоронки получила. И все они ( показала на женщин), каждая войной этой битая. А ты речи тут разводишь. Говори, что делать.
Николай так и пристыл, пронзённый чёрным из-под серого платка взглядом уже немолодой высокой женщины.
- И то правда, - сказал он в ответ на суровую стынь молчания. – Тогда за работу.
Он никогда не забудет этот год, самый тяжелый в его жизни. Трудным он был не потому, что работы через край валило, только успевай подхватывать. Впервые в жизни Николай видел, как бабы с детьми тянули непосильный воз военного тыла, с нечеловеческим, небабьим упорством врастая в землю, с единственной надеждой выжить и победить. Когда молодой председатель смотрел на измотанных работой женщин, смеющихся какой-нибудь шутке разбитной бабёнки, он терялся перед этой неведомой силой. Кто они? Люди? Дьяволы? Или святые?
Сам он страшно страдал от контузии. Приступы заставали его чаще в поле. Он тогда бежал в кусты и катался по земле в жестокой схватке с болью, кусая руки. А если в слепой муке под руку попадались ветки, он крошил их зубами не хуже бобра. Однажды в такую минуту наткнулась на него Дарья Серова. Бросилась в испуге перед ним на колени:
- Коля, родненький! Больно? Что тебе сделать? Как надо? – заторопилась она.
Он поднял на неё закровенелые глаза и в глухом стоне прорычал:
- Уйди – и! Убью – у – у! – и вновь опрокинулся наземь.
После этого случая бабы слушали его покорно, всегда с готовностью исполняли все его указания, встречали его появление с торопливой лаской. Эта перемена злила Николая, и он с ещё большим остервенением вгрызался в работу.
Нет, никогда не забыть ему первый урожай и всё, что с ним было связано. Только-только управились с хлебом, подошёл арбуз. День и ночь горели костры под огромными чанами, в которых варился мед. Всё лето бабы с подростками жили в поле, в селе бедовали только старушки с маленькими детьми. Председатель, набегавшись за день по полям, отдыхал здесь же за нехитрой работой кочегара. Он слушал теплые воспоминания женщин о днях предвоенной жизни, их песни, то резвые и звонкие, то ласковые и уютные, то полные неизбывной тоски. Крошить арбуз заканчивали далеко за полночь, 3-4 часа на сон и снова хлопотливые женщины разводили огонь, другие шли на срыв.
Однажды, в самый разгар сбора арбузов, прибежала Настиной соседки дочь Танюшка и сказала, что Серёжка её заболел. Николай отправил Настасью в село и, немного подумав, сам бросился вслед: авось, чем помочь надо - здесь-то бабы управятся.
Трёхлетнего мальчонку застали в жестоком жару. Надо было в больницу везти. Бабка Дуня, хлюпая в фартук, говорила, что всё уже перепробовала: и припарки, и настои из трав, и молитвы уж перечитала по нескольку раз – ничто не помогает, хрипит уж парнишка, горе-то какое!
Николай бросился на конюшню. Там гнедой с больной ногой неделю как стоит под присмотром глуховатого деда Филиппа. Может, выздоровел, сможет послужить. Но, открыв ворота, увидел шкуру на распорках. Придется доставлять своим ходом.
Несли с Настасьей по очереди, да всё бегом, торопились, кабы успеть.
- Ничего, Настасья, успеем. Ты только не плачь, силы береги! – приговаривал он всю дорогу.- В районе врачи хорошие, мигом мальчонку на ноги поставят, не то, что бабка твоя.
До района добрались к вечеру, отдали Серёжку, а сами так и упали у крыльца на землю. Вышла докторша, молодая, с большими серыми глазами, строго спросила Николая:
-Кем будете мальчику?
-Никем, председатель я колхоза. А это мать ему, Настасья.
Она отвела его в сторону.
-Мальчик очень тяжел, вряд ли до утра доживёт. Воспаление легких. Запустили. Пораньше бы на пару дней… Сделаем всё, что в наших силах, но не обещаю. Насколько у него самого сил хватит. Но уж слабенький очень.
-Так…кто ж знал? Все в поле… Бабка одна… лечила сама… - растерялся Николай. – Как же теперь быть? Что же теперь?
Докторша ушла. Председатель подошёл к Насте , не зная, как её утешить. Она сидела, прислоняясь к щербатому фундаменту больницы и, казалось, спала. Измученное посеревшее лицо было страшно в своём покое. Николай тихо опустился рядом.
- Стало быть, зря старались, не выживет сынок? – услышал он еле внятный шелест потрескавшихся губ.
- Настюха, ты не думай чего плохого. Врачиха сказала, что надежда имеется.
- Будет врать-то, - зашипела она на него. Глаза на сером лице высветились зелёным пламенем и тут же
|
