погасли. Из-за полуопущенных ресниц выкатилась слеза, поторила себе горестный путь на пыльной щеке обессилившей женщины.
Николай Васильевич и теперь видит её, Настасью, идущую навстречу рассвету, прижимавшую бережно завернутое в серый платок тело сына. Она шла , прямая, не пряча своего горя от восходящего солнца. Предутренний ветерок трепал её волосы, бился в сухие очи. А она шла и шла, не разбирая дороги. Николаю, тащившемуся сзади, казалось, будто она идет над землёй, в красном зареве войны, это живое воплощение горя и силы России. Он шёл и впервые за все эти суровые годы плакал, навзрыд, как мальчишка. Приступ головной боли свалил его сразу, прямо здесь, на дороге. И он не противился боли, отдался ей весь, ему впервые хотелось умереть. Настасья ушла далеко вперёд, а он ещё долго лежал в пыли, обессиливший, но живой.
…Да мало ли было! Карабкались, за каждую травинку хватались, как за благодать, всем миром. Так и вытянули колхоз из порухи военной. Сам Николай упирался за троих, хоть и был тщедушен. Стыдно было вровень со всеми шагать – на полшага, но впереди должен быть – так понимал он линию свою председательскую.
А после войны об одном думал, как бы людей обуть-одеть да накормить досыта. Стали они разгибаться помаленьку, на облака да на звёзды поглядывать, а иные и вовсе размечтались. Опять же Николаю Васильевичу забота: тому в город за покупками вздумалось – лошадёнку дай; тот гармонь новую приобрёл – клуб ремонтировать надо; а тому, вишь, дом новый поставить взбрело в голову – лесом пособляй. Никому не отказывал председатель, знал, что в лихую минуту сам пойдёт на поклон – не будет отказа. И ходил.
Не забудет, как всё село, мал и стар, вышли на сенокос, когда в самую пору созревания трав лучшие луга оказались под угрозой затопления неожиданно разлившейся Волги. В три дня выкосили луга, перенесли всю траву на пригорки.
А однажды, уж и не помнит в каком году, в самый разгар окотной кампании, завьюжило, запуржило, расшатало и без того ветхие кошары. И опять на поклон пошёл Николай Васильевич, чтоб в воскресенье все как один вышли на ремонт кошар, молодняк спасать надо. И потянулись за село телеги с камышом, горбылем и саманом, ещё недавно покоившихся на хозяйских подворьях. Да мало ли было! Разве всё упомнишь, как друг друга из беды как из болота за уши вытягивали! А как же иначе?!
Потому и невдомёк бывшему председателю, как это можно особняком от народа держаться. Молодые…свою политику ведут, да, видно, в той политике большой изъян имеется, коль с народом разминулись. Вот пойдёт завтра и спросит как коммунист коммуниста: «Скажи, мол, председатель, как это ты умудрился за четыре годочка колхоз в распыл пустить?» А что?..И спросит! Имеет право! Потому как жизнь свою в эту землю положил, по копейке собирал на каждый столбочек, каждая постройка из сердца вырастала… И радовались каждому новому объекту как дети, думали на века построили. А выходит, что нет.
И теперь у Николая Васильевича такое чувство, будто пришёл он сегодня к разбитому корыту. И ничто не мило. Хоть и пытался он заглушить горькие мысли работой в огороде, но никак не растопит эту смуту. И не будет ему покою ни днём, ни ночью, пока не разберётся в сомнениях своих.
Наутро при всём параде явился Николай Васильевич Переплетин в контору, сел в приёмной на мягкий стул. Молоденькая секретарша, не скрывая восхищения, смотрела на него. Ишь какая востроглазенькая! Кажется,Анны Шальновой внучка.
- Ну-ка, дочка, скажи председателю: мол, коммунист Переплётин с ним говорить хочет.
- Я доложу о вас, Николай Васильевич. – прощебетала она и скрылась за дверью кабинета.
- Заходите.
Николай Васильевич в кабинет вошёл смело, хотя сердце всполохнулось при виде знакомой обстановки. Как будто всё прежнее: и мебель, и портрет, и знамёна в правом углу – и всё же что-то чужое.
- Здравствуйте. Николай Васильевич. Садитесь… С чем пожаловали?-
Улыбка на бледном изможденном лице жалко высветилась и погасла.
«Видно, тоже несладко было после вчерашнего. Ишь, как потрепало тебя за ночь,» - подумал солдат. Он смотрел по-стариковски прямо, в глаза председателю и ждал, когда тот тоже посмотрит на него. Но Пётр Иванович так и не смог поднять глаза выше Ордена Славы на груди Николая Васильевича. Что за черта была над этим гордым знаком, непреодолимая, упругая? И что за властная сила примагнитила к маленькому кусочку металла всё его существо? Первое ощущение вакуума внутри было неожиданно… странно…тревожно. Это не случайно,.. и причиной тому этот Знак, символ чего-то большого, значительного, но недоступного для понимания его. Почему? Орден Славы! Казалось бы ясно… Да ясно ли?.. Слава... Тщеславие – это ты знаешь, это не чуждо сердцу твоему. Но за это ордена не дают. Что же это за высота такая, что не поддается взору сердца твоего? Или ты ничего не видишь, не научился видеть дальше оболочки своей?.. Не научился,.. не готов,.. не созрел… Какие неприятные слова, особенно когда понимаешь, что старик взял эту высоту будучи совсем молодым…
Да, да… это называется подвиг, способность к самопожертвованию
во имя народа. Сын народа… Это он, старик… Но у тебя-то сердце не бьётся сильнее, когда ты думаешь о звании этом – Сын. Может, это не для тебя?
Тогда зачем ты здесь?..
- Я ничего не могу вам сказать, уважаемый Николай Васильевич, - заговорил председатель, когда молчание слишком затянулось. – Я не буду оправдываться… Глупо… Стыдно!.. Но мне, вашему преемнику, нечем порадовать вас. Совсем нечем…
- А я не радоваться сюда прибыл… На работу пришёл устраиваться.
Возьмёшь?
