6.
1887. Январь. Толедо. Испания
Холодный вечер. В Испании, как это не странно, зимой тоже бывает холодно. Камин жарко горит, но его тепло не может обогреть гостиную, большей частью своей прячущейся в темноте. Только в креслах подле камина тепло и уютно.
- Отчего ты такой сегодня?
Подошла сзади и нежно обняла, стараясь не мешать читать.
- Какой такой?
- Что-то случилось?
- С чего ты взяла? Да и что может случиться в нашем медленно замерзающем мире?
- Глеб. Я же чувствую, что с тобой что-то происходит. Когда ты в очередной раз хватаешься за «Капитал» и пытаешься вдумчиво читать, я знаю, что мысли твои далеко от этого дома и самое главное, что в этих мыслях полностью отсутствую я.
- И ты начинаешь меня ревновать к Марксу. Милая, «Капитал» вместе с «Манифестом» недостоин этого. История не раз впадала в утопические бредни подобного рода. Хотя, честно говоря, я симпатизирую этим идеалистам. Марксу с Энгельсом может быть и невдамек, что первые христиане мечтали о la liberte, l'galite, la fraternite. Впрочем, об этом столько всего во все времена, намечталось и напридумывалось, что просто удивительно, как это давно не осуществилось - ни одна революция не достигла этих идеалов. И вот как раз Карл Маркс пытается доказать, что производительные силы и производственные отношения должны в своем развитии дойти до определенного уровня. Правящий класс должен сам себе создать могильщика в лице…
- Не пытайся заговаривать мне зубы. Что-то случилось. Что-то должно произойти, во что ты не хочешь меня посвящать. Я права?
- Ну, хорошо. Завтра, рано утром, мне нужно будет отлучиться на несколько часов. Необходимо исправить одну… ошибку природы. После этого я опять буду принадлежать тебе всецело.
- Я так и знала. Дуэль! Об этом болтают на всех углах, но я этому не верила. Тебя не на секунду нельзя оставлять одного. Нам только не хватало дуэли.
- Будь ты мужчиной, ты поступила так же.
- Я думала, что ты, такой умный, такой рациональный по отношению к окружающему миру, выше всех этих предрассудков. Имущественные права ныне улаживаются через мирового судью. И испанский король, исполняющий роль судьи в последней инстанции, жестоко наказывает дуэлянтов. Ты хочешь на всю жизнь попасть за решетку? Я запрещаю тебе. Ну, пожалуйста, откажись. В конце концов, мы просто можем отказаться от этого дома и уехать обратно в Россию. Я не нищая, у меня есть имение под Псковом… вероятно. В самом Пскове есть большой дом родителей. Это точно. Я запрещаю… запрещаю тебе… если ты меня еще любишь… так нельзя… пойми.
Толстая книга, совсем недавно переведенная на русский, летит куда-то в темноту комнаты, а Анна оказывается у Глеба на коленях.
- Я прекрасно понимаю, что это дурацкая условность. Но эта условность живет у меня в крови. Я дворянин и с этим ничего нельзя поделать. По крайней мере, пока на земле не наступит эпоха всеобщего братства и равенства. Я не собираюсь убивать. Только проучить. В конце концов, моя прелесть, речь идет о твоей чести. А стало быть, и моей тоже. Я не могу себе позволить…
- Это племянник моего мужа Мигель? Ты молчишь, значит, я угадала, это Мигель. Нам этого еще не хватало. Он же бретер, все это знают. Он тебя продырявит с двадцати шагов.
- Боже, откуда ты знаешь такие подробности? И почему же тогда твой король не упечет его за решетку, если он уже троих отправил на тот свет? Почему ему это сходит с рук?
- Это сложно объяснить.
- Времени до утра у нас много. Попробуй, я пойму, я способный.
- Видишь ли… род Хименесов один из древнейших родов Испании, хотя и подрастерявший свои перышки. Но у этого рода очень много заслуг перед королями.
- Значит то, что дозволительно Зевсу?..
- Именно. То совсем непростительно иностранцу. Им все сходит с рук. Пожурят немного, а потом пожалеют, да еще какую-нибудь новую должность сочинят при дворе. А при дворе…
- Я понимаю, при дворе они неприкосновенны. Недурно устроились. Придется все же подпортить шкурку этому дончику, чтобы неповадно было отзываться о родственниках непочтительно. Чтобы знал, что у вдовы его дяди есть защита. Ты знаешь, я даже отчасти рад этому развлечению.
- Ты говоришь, развлечение? Пресвятая Дева Мария, да ты хоть раз держал револьвер в руках?
- Нет, но думаю, что это не сложно. Важно очень захотеть, страстно желать, до умопомрачения возжелать. И тогда случается… по крайней мере со мной в жизни это происходило неоднократно. Все происходит именно так, как я того хочу. Надо только очень захотеть. А я хочу! Я хочу, чтобы больше никто не осмеливался мешать нашему счастью. Слышишь? Никто!
- Твоя страсть заходит далеко, тебе не кажется? Вступаясь за мою честь… очнись, мы всего лишь любовники. Пусть бесконечно счастливые, но все же…
- Ты в этом так уверена? Да я точно так же вступился бы за честь любой прачки, если бы она мне приглянулась.
- Старый развратник!
- Я тебя уже полгода прошу выйти за меня замуж.
- Нас не обвенчают. Я же католичка. А ты, в своем закоренелом атеизме, ни за что не примешь католичество. Так что… так что здесь тебя, скорее всего, повесят за дуэль, если только останешься в живых.
- «Я, Франсуа, чему не рад.
Ждет скоро смерть злодея,
И сколько весит этот зад,
Узнает скоро шея».
Милая моя, ненаглядная, поехали домой. Мне здесь становится неуютно. Я не хочу висеть в Испании. Я хочу снега, трескучего мороза, саней с бубенцами и колокольного крещенского звона. Здесь же эти заунывные мессы, эта показные благонравие и боголюбие. А по ночам в темных переулках блеск кривых ножей. Эти корриды, эти бойни. Поехали домой. Ну, их всех ко всем чертям.
- Не поминай Нечистого. Я забыла все давно. Раньше… страшно подумать, как давно это было, мне еще снились, Петербург, институт, деревня, родители. Теперь даже не снятся. Я стала испанкой, благонравной католичкой…
- Ой, ли? Я видел, как ты скучаешь во время проповедей. И также как и я, со студенческих времен ненавидишь латынь. Пора, пора домой.
- Хорошо. Мы поедем. С тобой я согласна поехать. Но при одном условии – ты отказываешься от дуэли. Я боюсь за тебя.
- Нечестный ход. Надо быть последовательными. Завтра… вернее, уже сегодня я напоследок слегка пощекочу себе нервы, немного поквитаюсь со всеми здешними Мигелями и в дорогу. Что-то я засиделся в заграницах. Пора и честь знать. Домой!
***
13 мая 1932г.
В полдень на обходе к Глебу заглянул старенький доктор Марк Соломонович. Был он такого маленького роста, что врачебные халаты ему приходилось укорачивать. Лысенький, с острой бородкой, весьма смахивающий на Шекспира с известной гравюры. В дополнение к портрету, был он очень близорук и носил пенсне. В доме для престарелых был известен тем, что прописывал всем аспирин, касторку и расслабляющие ванны. Очень гордился тем, что вошел в литературу тем, что учился на одном факультете с Антошкой Чеховым, и что тот якобы списал с него портрет (в молодости конечно) для героя своего рассказа. Вот только названия этого рассказа, он не помнил, но говорил, что очень уж живым получился, прямо-таки, запоминающимся.
Марк Соломонович войдя в палату, застал Глеба сидящим на высоком подоконнике и крошившим корку хлеба воробьям, хлопотавшим под окном. Судя по всему, подобное зрелище никак не входило в представление врача об умирающем старике.
- Батенька ты мой, что же это творится? Я его, можно сказать, в «отходняки» прописал, а он как какой-то постреленок, правила сего заведения нарушает, архитектурный фасад здания превращает в место развлечения. Глеб Павлович, извольте немедленно сползти с подоконника и принять лежачее положение. И как это вам удалось вскарабкаться на него? Святым духом перенеслись, не иначе. Позвольте вам помочь в этом деянии, табурет подставлю, высоковато все же.
Пока Марк Соломонович искал «подставку», Глеб бросил оставшуюся корку за окно, чем вызвал переполох и драку всей воробьиной кампании, легко спрыгнул с подоконника, сделал несколько «физкультурных» движений, высоко при этом задирая ноги и глубоко приседая. Потом со всего маху рухнул на кровать, отчего ее пружины яростно застонали.
- Я к вашим услугам, товарищ гробовщик.
Марк Соломонович в недоумении от увиденных «экзерсисов» застыл с табуретом в руках и долго не мог придти в себя.
- Глеб Павлович – наконец, открыл рот Марк Соломонович – Глеб Павлович. Как же это? Что же это? И как это называется, позвольте спросить? Что это вы тут за балет устраиваете? В вашем возрасте-то? Я моложе вас лет на семь, а себе такого не могу позволить.
- Милейший Марк Соломонович, поздравьте же меня, наконец, с… так сказать, благополучным выздоровлением и с естественным моему возрасту юбилеем – сегодня, 13 мая 1932 года мне исполнилось восемьдесят. Всего лишь восемьдесят и… одним словом, жизнь прекрасна.
- Мало того, что прекрасна, так еще в большей степени и удивительна, как сказал один пролетарский поэт. Правда, он потом застрелился. Я поздравляю вас, но это совсем не повод пренебрегать здоровьем. Дайте сюда ваш пульс и распахните халатик, сердечко ваше послушаем. Шутка шуткой, а я для вас уже и гробец заказал во славу Хорону и современным достижениям медицины.
Марк Соломонович необычно долго считал, слушал и прикидывал в уме. Потом поправил пенсне и глубокомысленно изрек
- Ну, что же, могу вам прямо сказать, симулируете вы свой возраст отменно, мотор работает как часики. Кстати, заметили, сегодня ночью «Наркома» вынесли. Так по его завещанию, его часы к вам переходят. Я хотел, было их припрятать для себя, потому рассчитывал через день-два получить их в собственность, ввиду естественного убытия наследника, но так уж и быть, владейте.
- Я непременно отпишу этот хронометр в вашу пользу, прямо так и сейчас. Владейте. Рано вы меня собираетесь провожать, Марк Соломонович. Я еще, может быть, потопчу эту грешную землю.
- Дай вам Бог здоровья. По мне так живите хоть до ста лет. Но «мертвецкую» немедленно освобождайте. Сегодня трех старух сюда переводим. Боюсь, что после похорон «Наркома», сами сюда в очередь попросятся. Вот увидите, еще будут драться, кто «первее и красившее» преставится, чтобы рядом с «Наркомом»
