Александр Витальевич в который раз внимательно вглядывался в ровный красочный слой на старом холсте. Несмотря на въевшуюся пыль, изображение зимней голландской деревушки, примостившейся у обрывистого морского берега, светилось тихим, блёклым светом. Шероховатости - еле заметные следы кисти художника, утраты - пятнышки неправильной формы, чуть заметная сеточка кракелюра на живописном слое, — всё это волновали его, не меньше, чем сам пейзаж.
Небольшая бухта, укрытая тёмным мыском, словно отгородилась от моря, бушевавшего на заднем плане. Там у горизонта гибельно кренится белый парус, готовый от штормового ветра разлететься в клочья; исчезающая среди пляшущих волн лодка обречена и невероятными усилиями едва держится на поверхности. Низкие, тяжёлые свинцовые тучи косматыми своими краями почти касаются ревущих и кипящих волн. Это всё там, во внешнем неспокойном мире, а здесь же, на переднем плане покой и тихий свет зимнего солнца. Застывшие, укутанные в плащи фигурки на берегу; несколько человечков в потешных камзолах и шляпах скользят на коньках по глади застывшей бухты, смешно оттопыривая ноги в стороны. Зимний лес близко подступает к деревне: огромные стволы, перекрученные, словно извивающиеся гигантские змеи, занимают почти всю правую сторону картины. Над ними едва заметные штрихи парящих в зимнем небе птиц. Под диковинными ветвями пара сборщиков хвороста, согнувшись под ношей, бредут по зимнику в сторону домов с остроконечными крышами.
«Секрет они знали какой? - удивлялся он, замирая от волнения, - Небо мрачное, шторм, будто наступает конец света, паруснику хана полная, деревья, как чудища огромные, зима, стужа, а жизнь идёт себе своим чередом. Живут селяне, зябко им, бывает страшно, но весело живут! И невдомёк им, а может и наплевать, что где-то там в море гибнет парусник. Главное, что здесь в деревне всё размеренно, без суеты, в домах горит свет, полыхает огонь в печи, жить уютно и спокойно. Так же спокойно, как вчера, так же будет завтра, и через год, а может и через столетия ничего не изменится в этой деревушке.»
***
Впервые эту картину он увидел в коммунальной квартире в доме на Клинском в начале лета семьдесят пятого в Ленинграде. Был у него отпуск, в кармане заработок за три месяца - вполне приличные деньги для стажёра-геофизика в полярной экспедиции - и душевное томление, простительное для всякого, кто только что после опасного и многотрудного похода вернулся в звенящий, шумный и полный неожиданностей город. На тот момент он пребывал в возрасте Исаака Ньютона в пору его размышлений о гравитации, другими словами, говоря без обиняков и излишней словесной шелухи, было ему двадцать пять. Вероятно этим объясняется возникшая в нём потребность к размышлениям, обобщениям и глубокомысленным заключениям, а может быть, он что-то знал о Ньютоне и решил если не последовать его примеру, то хотя бы поразмышлять о чём-то, вроде гравитации. В ту ночь, правильнее было бы сказать в тот час, поскольку шёл второй месяц полярной ночи, он отправился снимать показания приборов и внезапно почувствовал в области мозжечка нечто духоподъёмное. Нужно сказать, что в это время над его головой и далеко вокруг в небе колыхались красно-зелёные волны северного сияния, и он решил, что это свербение в затылке есть знак его связи с космосом или по крайней мере с геомагнитным полем Земли. Типа, астрал и вибрация энергий. Вот тут-то его посетили редкие по оригинальности мысли о времени и пространстве, об эсхатологических ожиданиях, что человек, в сущности, песчинка в бесконечном космосе и вся жизнь есть суета сует.
Несколько позже обнаружив полное сходство своих озарений с тезисами некоего Экклезиаста, был он тем неприятно удивлён и потерял интерес к теме. Но в тот момент, глядя на игру электромагнитных возмущений он решил, что отныне его социальная миссия, можно сказать, долг - призывать человечество сосредоточиться на личностном и духовном развитии.
Вскоре, возвращаясь в родной город и стоя среди сизого сигаретного дыма в тамбуре мурманского поезда, он легко и светло думал о будущих счастливчиках, которых он одарит своими лучезарными откровениями. Когда поезд подкатил к перрону Ладожского вокзала он решил, что самый верный выбор — это сводная сестра Нина – девушка, как ему казалось в то время, тихая, застенчивая и некрасивая.
Александр мысленно набросал краткий очерк наставлений, какие сейчас бы назвали «курсом по личностному росту» и, сойдя на перрон, прямиком отправился к месту её службы в Русский музей.
Нина немало удивилась и обрадовалась появлению заросшего бородой братца. Тот ввалился в комнату младших научных сотрудников прямо с чемоданом в руке и в унтах. Искусствоведы и реставраторы сдержанно пришли в недоумение при виде полярных унт: за окном пусть вяло и неохотно, но всё же разгоралось лето. Присутствовавшие незамужние сотрудницы верно распознали в нём холостяка, но вопреки естественному порыву и пренебрегая, замечу, с трудом пренебрегая его романтической наружностью, как по команде уткнулись в свои картотеки и описи экспонатов.
Правда, одна, вероятно, наиболее подверженная весенне-летнему томлению, подошла к Нининому столу и попросила воспользоваться генеральным выставочным каталогом. При этом она царственно улыбнулась пришельцу, окинув того взглядом, заметила, что обожает смотреть «Клуб кинопутешественников» и особенно про полярников. Нине пришлось представить брата, дав ему сдержанно-положительную характеристику.
Вскоре наступило время обеденного перерыва, и все сосредоточились на принесенных с собой пакетах и баночках с домашней едой.
Нина наконец получила возможность радостно хлопнуть брата по плечу и поинтересоваться привёз ли он, как обещал, кусочек северного сияния или хотя бы научился языку якутских поморов? Добавив загадочно, что геомагнитные возмущения успокаивающе действуют на детскую психику. Александр Витальевич (тогда ещё Сашка), оставив без внимания расспросы, придал своему лицу просветлённость и произнёс короткую речь о бренности существования и ответственности человека за тех, кого прикормили. Приручили, поправила сестра и с беспокойством поглядела на брата.
Нина была младше его, но как многие женщины, обладала той мудростью, с которой женщины рождаются сразу, а мужчины, точнее часть из них, приобретают в результате долгого и многотрудного жизненного опыта.
Такая мудрость у женщин нередко проявляется в заботливой терпимости к эксцентричным житейским фантазиям мужчин вообще и старшего брата в данной текущей ситуации.
Стоически выслушав пятиминутный бубнёж о самопознании и духовных практиках, Нина достала из шкафа жестяную банку с дефицитным индийским листовым чаем и блюдце с увядшими дольками лимона. Она заставила его съесть три дольки лимона без сахара, после чего заварила чай.
-У тебя, Сашка, цинга и авитаминоз! - серьезно глядя на родственника заключала сестра, - оттого у тебя крыша немного съехала. Ешь лимон! Отпустит!
То ли цитрусовые накопили необходимое количество аскорбиновой кислоты, то ли слова сестры оказались целебными, но полярника на время отпустило.
После чая с бутербродами сестра повела братца прогуляться на свежем воздухе Михайловского сада. По дороге она рассказала, что за время отсутствия брата родила девочку Лизу. Да-да! Козёл куда-то исчез, растворился среди вагонов уходящих поездов, а Нина решила оставить ребёнка и родила сразу после его отъезда. Девочка при рождении весила чуть больше трёх килограмм, что она чудо как хороша. Счастливая мать добавила, что когда он получит справку от психиатра о вменяемости, то может прийти к ним на Литейный и познакомиться с племянницей.
Вытащив его на широкое крыльцо и спустившись под «сень дерев», она усадила брата на скамейку рядом с собой и заставила глубоко дышать. Когда он насытился кислородом до полного одурения, сестра безапелляционно заявила:
-Тебе нужна девушка! – и пояснила, - столкновение разных ментальностей, если и не приведёт тебя в чувства, то займёт время, которое ты тратишь на психологическую мастурбацию. Идём!
Она пружинисто встала и направилась к выходу из парка. Брат послушно зашаркал унтами по гравиевой дорожке. По дороге Нина объяснила, что не потащила бы его так далеко, что у них в отделе полно приятных и занятных девушек, но психологический климат в отделе сейчас не для знакомств.
Представляешь, деловито ужасалась она на ходу, была у нас в отделе Света, девушка такая. Милая, симпатичная, насколько могут быть симпатичными искусствоведы. Появился у неё ухажёр. А потом раз! Ухажёр оказался аферистом – какие-то махинации с произведениями искусства! В общем, милиция, следователи, ужас! Он, мерзавец, и со Светой чувства разыгрывал не просто так, а из корыстного интереса. чтобы вовлечь её в свою преступную сеть. В общем его арестовали, а Свету уволили по статье, - она, дескать, делала липовые документы для его махинаций. Ужас! Стыл и срам! Жалко её дурёху! Вот теперь девчонки и боятся всяких знакомств с непонятными мужчинами.
- А ты в унтах, да ещё летом! Очень странен! - заключила она и расхохоталась.
Они пересекли Мойку, и пройдя по улице Халтурина, вошли через служебный вход в здание Малого Эрмитажа.
Читальный зал библиотеки, служивший одновременно и рабочим местом для сотрудников, был разделен высокими книжными шкафами на небольшие пространства. Это был некий прообраз современного “openspace” или производственное от тогдашних коммуналок.
За одним из столов сидела девушка. Она куталась в тёплый платок и что-то быстро записывала в тетрадь, поглядывая время от времени в раскрытую книгу.
-Оля, - перейдя на деликатный шёпот обратилась к ней сестра, - знакомься. Мой брат Шурик - полярник! Он только вернулся из ледяных торосов. Общение с белыми медведями и отсутствие нормального человеческого общения породило в нём фантазию, что он Махатма Ганди. Шурка, ты откуда явился? – повернулась она к «полярнику».
- Посёлок Чокурдах, - послушно отозвался Александр Витальевич, разглядывая сидящую за
