клубящейся мгле мелькают тени, переливаясь и увеличиваясь в размерах. Это была пробуждающаяся сила Мэндоса начавшая проникать в реальность.
- Ты думаешь, что контролируешь его? – крикнул Лекарий, отталкивая волну тёмной энергии. – Ты лишь открыл дверь и теперь Мэндос сам станет твоим хозяином!
Сток не ответил. Вместо этого он сделал шаг к колодцу, и воздух вокруг него начал искажаться и становиться нестерпимо жарким. Лекарий почувствовал, как его собственная магия начинает колебаться, как будто что-то невидимое пыталось вырваться из под контроля. Это было дыхание Мэндоса, ощущаемое даже на таком расстоянии. Он уже начал свой подъём со дна колодца.
Лекарий понял, что времени на дальнейший разговор нет. Он должен был действовать. Он вспомнил древние заклинания, которые когда-то использовал для заточения Мэндоса. Они были опасны, требовали огромной концентрации и в силу его возраста и угасающих возможностей могли стоить жизни. Но другого выхода маг не видел.
Он поднял посох над головой, его глаза на мгновение закрылись. Он сосредоточился, собирая последние крупицы силы. Слова древнего языка слетали с его губ, наполняя воздух магической энергией, которой и так скопилось достаточно. Туман вокруг начал светиться изнутри, словно в нём зажигались тысячи крошечных звёзд. Он стал напоминать раздувшийся наэлектризованный стеклянный шар, готовый вот-вот лопнуть от скопившегося большого давления.
Сток почувствовал угрозу. Его фиолетовые глаза расширились, и он попытался прервать заклинание Лекария. Но было поздно. Сила, которую высвобождал старый маг, была слишком велика.
Внезапно земля под ногами Лекария задрожала. Из глубины колодца раздался протяжный вой, который, казалось, проникал в самые кости. Багровые отблески на небе стали ярче, освещая долину зловещим светом. Это был зов Мэндоса. Он покидал место заточения и рвался к свободе.
Старое тело мага охватила невыносимая боль. Сила, которую он высвобождал, была слишком велика для его нынешнего тела. Но он не сдавался. Он видел, как Сток отшатнулся, как его лицо исказилось от страха и удивления. Он наконец то понял, что Лекарий непросто пытается остановить его, он пытается вернуть Мэндоса обратно в темницу.
Последнее, что увидел старый маг прежде, чем его сознание померкло, было лицо Стока, искажённое ужасом, и багровое небо, которое казалось разверзлось над ним. Он знал, что сделал всё, что мог, всё, на что хватило его сил. Теперь судьба мира зависела от того, сможет ли Мэндос быть снова заточён в древнем колодце, или же он навсегда останется на свободе, сея хаос и разрушения. И он, Лекарий, возможно заплатил за это своей жизнью. Но в его умирающем сознании теплилась надежда, что его жертва не была напрасной.
Когда сознание мага окончательно покинуло его, мир вокруг погрузился в хаос. Земля содрогнулась, словно в агонии, а багровое небо разверзлось, выпуская на волю потоки неистовой энергии.
Глаза стока горели безумным огнём, он пытался удержать контроль над пробуждающейся силой, но ему это было не дано. Мэндос, освобождённый от столетнего заточения, больше не подчинялся никому. Его рёв подобный грому. Прокатился по долине, сотрясая горы и заставляя туман клубиться с новой силой.
В этот момент, когда казалось, что мир обречён, из глубин древнего колодца, в котором был заточён Мэндос, вырвался луч пронзительного белого света. Он пронзил багровое небо, словно стрела надежды, и устремился к эпицентру хаоса. Этот свет был не магией, а чем-то иным, чем-то древним и чистым, что пробудилось в ответ на пробуждение зла, для того, чтоб восстановить равновесие сил в мире.
Сток пытался убежать, прикрывшись туманом, но было поздно. Луч света поглотил его, а затем устремился к Мэндосу. Не было ни рёва, ни борьбы. Лишь мгновение, когда две силы, абсолютное зло и абсолютное добро столкнулись, и затем… тишина. Мэнтос исчез, как будто никогда его не существовало.
Туман начал рассеиваться, открывая взору место магического поединка. Багровые отблески на небе угасли, сменившись мягким светом восходящего солнца. Древний колодец, некогда зияющая рана на земле, теперь был запечатан неведомой силой, а вокруг него царила нерушимая тишина.
Лекарий лежал на земле. Его тело было измождено, но душа обрела покой. Его душа видела, что произошло после его кончины и радовалась, что жертва не была напрасной, а потом белый свет поглотил и её, унося прочь от этого мира.
Кошка-копилка
Не знаю, что во мне такого, но куда бы я ни пошел, ко мне то и дело обращаются какие-то незнакомцы со странным вопросом: «Вы волшебник?» И смотрят с надеждой, как будто я могу им помочь – увидеть невидимое, открыть скрытое, утолить боль или изменить судьбу. А я ничего такого не умею, и приходится людей разочаровывать. И, вроде бы, совсем ничего у меня с ним общего – ни волшебной палочки нет, ни остроконечной шляпы, ни длинной седой бороды, или что там еще бывает у волшебников? И на Дамблдора не похож, ни в фас, ни в профиль.
А то и вовсе... сидел я как-то на морском берегу, одетый в одни только плавки и соломенную панаму, с дешевым детективчиком в руках. Не то чтобы я любил читать на пляже, тем более, подобную муть. Но я всегда беру с собой книгу, отгораживаясь таким образом от ненужного внимания. И держу ее перед собой, как щит, а сам смотрю на море. И пусть вокруг происходит что угодно: кричат и носятся по горячему песку дети, подростки и взрослые играют в футбол или плюются вишневыми косточками, кидаются друг в друга кукурузными огрызками, ходят по рукам и головам. Но к человеку читающему никто не станет приставать со всякими глупостями.
И все-таки он подошел и, остановившись надо мной, полулежащим на расстеленном полотенце, смущенно прокашлялся. Я поднял взгляд. Передо мной стоял высокий молодой мужчина – босой, в светлых пляжных шортах и тенниске. Он переминался с ноги на ногу, глядя на меня сверху вниз и прижимая к себе что-то небольшое, обернутое грубой коричневой бумагой.
- Можно присесть? – спросил он.
Я кивнул и подвинулся, сбросив с полотенца книгу, а незнакомец опустился рядом, прямо на песок. Уселся неловко, скрестив длинные ноги.
Вот тогда-то он и задал мне тот самый вопрос.
- Вы, наверное, волшебник?
Я замер с полуулыбкой. О, опять.
- Не думаю, - отозвался я, пожав плечами. – Почему вы так решили?
Мужчина виновато улыбнулся.
- Просто показалось.
С этими словами он размотал сверток и подал мне расписную статуэтку – керамическую кошку-копилку, сантиметров двадцати в высоту.
- Взгляните, пожалуйста... Что с ней не так?
Я осторожно взял ее в руки – трехцветную сидячую кошку с длинным, обернутым вокруг тела хвостом и аккуратной прорезью на голове, между ушами – и слегка потряс, ожидая, что внутри звякнут монетки. Но, нет. Копилка оказалась пустой. И в то же время – в ней что-то было, не деньги и не камешки, а нечто чуждое, странное. Внутри холодной керамики как будто билась едва заметная ниточка пульса. Тонкая, ускользающая, почти живая.
- Вы что-нибудь чувствуете? – спросил он нетерпеливо.
- Да, - сказал я и, обняв статуэтку ладонями, замер.
Если посидеть так несколько минут в тишине – даже молчаливые вещи начинают говорить.
- Я так и знал! – выдохнул он.
- Откуда она у вас? – поинтересовался я.
- Это любимая игрушка моей дочери, - он запнулся... и посмотрел вверх, на небо, потом – рассеянно – в сторону моря, щурясь от яркого солнца. – Я расскажу вам. Все по-порядку.
Я молча кивнул, приготовившись слушать. Побыть наедине с собой не получилось – ну, и ладно. В моих вспотевших ладонях кошка-копилка неуловимо дышала.
- Мою девочку звали Сара, - начал он и тут же испуганно поправился. – Зовут. Я не знаю, где она и что с ней. Но верю – она жива. Я бы почувствовал ее смерть. Дети и родители – они ведь связаны, правда? Как дерево и его корни. Где-то там, внутри.
Я слегка кивнул. Он не ждал ответа и рассказывал уже, казалось, не столько мне, сколько себе.
– Знаете, какой она была, моя Сара? Все, к чему она прикасалась – оживало. Дотронется до мертвой бабочки – а через пять минут смотришь, та уже летает. Поставит в стакан с водой сухую веточку, ломкую, прошлогоднюю – Сара все время что-то такое подбирала во дворе... Листики, палочки, сухие травинки, - его голос стал тише. - И через пару дней на ветке распускаются листья и цветы. А игрушки... Нет, они не бродили ночью по комнате, как в сказке. Но их глаза! – он застыл на мгновение, глядя в сторону и как будто вспоминая. - Глаза ее кукол блестели, как живые. Верите? Конечно, верите. Я вижу. Другой бы не поверил, а вы – да. Потому что вы волшебник.
Я улыбнулся и кивнул.
- Такое бывает.
Еще бы я ему не верил! Шум пляжа смолк. Дети, музыка, запах жареной кукурузы – все исчезло. Осталось только море – живое и огромное – и этот человек, словно распахнувший двери в мое далекое детство. Нахлынули воспоминания – густые, настойчивые. Я увидел себя трех-четырех-летним или, может быть, немного старше, сидящим на диванчике с плюшевым зайцем в обнимку. Эту игрушку мама принесла с работы – кто-то из пациентов подарил. Заяц выглядел как новый, но я-то чувствовал – в нем сохранились чужие следы. Кто-то другой, такой же, наверное, маленький, как и я, гладил его по мягкой шерстке, заглядывал в глаза-пуговки, нашептывал ему ласковые слова. Кто-то играл с ним, а теперь осиротевший по чьей-то непонятной прихоти плюшевый зверь хотел играть со мной. В нем толпились слова, которые он не умел произнести. Его история просила выхода и безмолвно кричала – не звуком, а взглядом. Заяц смотрел на меня, не отрываясь, и я, словно зачарованный, не в силах отвернуться или выпустить игрушку из рук, наблюдал, как совершается удивительное превращение. Гладкие, похожие на агаты, пуговицы становятся настоящими глазами, и даже не заячьими, что еще можно было как-то понять, а человеческими. Не знаю почему, но мне хотелось ткнуть в них пальцем, сделать зайцу больно и, возможно, расколдовать его. К счастью, я на это не решился.
А сейчас, с кошкой в руках, я вдруг почувствовал то же самое. Внутри копилки пульсировало нечто знакомое, почти родное.
Я увидел – словно в жарком песочном мареве, как отражение на волнах – девочку. Мягкие светлые волосы, круглое лицо с пухлыми щеками и чуть вздернутым носиком, крохотную родинку в уголке рта... и глаза, серые, как море в плохую погоду. Я чуть не спросил ее отца – такой ли она была. Но сдержался. Я больше не маленький глупый мальчик. Уже знаю, куда не стоит совать пальцы – в рану, в душу, в чужую боль.
Копилка под моими ладонями нагрелась – стала почти горячей и как будто слегка шевельнулась. Я моргнул, тряхнул головой – и наваждение прошло. Призрак девочки незаметно растаял, растворился в синем блеске воды и солнечном сиянии. Словно и не было его. И кошка застыла – снова твердая, керамическая, обыкновенная расписная статуэтка, полая внутри. Но загадочное ощущение – будто в ней что-то есть – не пропало.
- А эту копилку, - продолжал мой странный собеседник, - мы купили Саре на блошином рынке. Уж очень она ей понравилась. До дрожи, почти до истерики. Хотя обычно Сара – девочка тихая и послушная. Но тогда... Она просто вцепилась в нее. Обеими руками. «Моя!» - сказала. И все тут. Сразу имя ей придумала – Тиша.
Он втянул в себя
