- Ладно, Валера. Я могу еще очень долго рассказывать, но думаю, что мы не в последний раз вот так… а посему я закончу тем, что… после ремонта Вайтмары, часть экипажа улетела, а часть осталась на Мидгард-Земле, поскольку планета им понравилась, а у многих из них к моменту отлета успели родиться «земные» дети. Те, кто остался на Мидгард-Земле, стали называться Асами. Асы – потомки Небесных Богов, живущие на Мидгард-Земле. А территория их дальнейшего расселения стала называться Асией. Мы называем ее Азией, поскольку первоначально ее заселили Асы. После расселения также появились названия «Рассения», «Расичи». Переселившиеся люди на Мидгард-Земле помнили о своей древней прародине и величали себя не иначе как «Даждьбоговы внуки», т. е. потомки тех Родов Великой Расы, которые жили под сиянием Даждьбога-Солнца. Живущих на Мидгард-Земле стали называть Великой Расой.
***
Утро, наполненное свежестью, замешанное на запахах перезревшего лета – уже подсушенного сена, грибной сырости, гниющей под ногами падалицы груши-дички, под узловатыми, кривыми ветвями которой стоит палатка и горьковатым запахом полыни, сливающимся с дымком еле тлеющего костерка. Рассвело, но тишина такая, как будто все на свете замерло в томительном ожидании солнца…Что-то снилось. Что-то радостно ликующее, воздушное и полетное. Но как только Алешка открыл глаза, все тут же закончилось, забылось напрочь. И как ни пытался он хоть за что-нибудь уцепиться, запомнить из виденного, ничего не выходило.
В самом центре палатки, сразу под тремя одеялами мирно посапывает Зойка, изредка, по-детски причмокивая губами. Еще совсем недавно, да всего лишь пару дней назад, это привело бы Лешку в умиление, и он, верно, очень долго бы «охранял» Зойкин сон. Отчего же теперь он внимательно оглядывает палатку, даже руками шарит, чтобы убедиться, что теперь кроме него самого и Зойки в палатке никого.
И снова, что-то очень похожее на ревность зашевелилось в груди. Чтобы отделаться от этого наваждения, Лешка нашарил свою рубашку, выбрался из палатки, поеживаясь от утренней прохлады. И… как же такую способность природы индивидуума обзывают медики? Лабильностью кажется – от мурашек на коже вдруг разом в пот горячий, уши огнем, ну, прямо-таки «из огня да в полымя»…
На бревнышке у чуть тлеющего костра, обхватив колени руками, лицом к реке, к восходу солнца сидит Леля. Сидит, задумавшись. И так крепко задумалась, что, верно, и не слыхала, как появился позади Алексей. Не слыхала, а потому и вздрогнула от неожиданности, когда тот задал вопрос вдруг слегка осипшим голосом
- Куда твой разведчик девался? – Алешка огляделся кругом, подобрал последние из запаса сухие ветки и принялся раздувать костер.
- Наверное, Алеша, было бы правильнее… - после некоторой паузы улыбнулась Леля, - было бы правильнее спросить «куда НАШ разведчик девался». Отвечаю. В настоящее время наш разведчик приступил к исполнению своего долга. То есть досыпает свои последние минуты в казарме.
- А тебе, Леля, что не спится?
- Я эту ночь хочу запомнить. Восход солнца встретить. Твой ночной рассказ… он для меня пришелся кстати. Я хочу все надолго запомнить… знаешь, ты очень хороший рассказчик.
- Да, чего там… я так… больше по верхам, с пятое на десятое. Если у тебя появится желание, то мы могли бы… я мог бы еще о многом…
- Милый Алешечка…
У Алешки даже слезы выступили от такого ласкового обращения. А может это от дыма? Ну, конечно же, от дыма, какой может быть вопрос…
- Милый мальчик. Ты думаешь, я ничего не вижу, не чувствую ничего? Не понимаю, что с тобой происходит? Да и я не такая уж твердокаменная… но…
В этом месте Алешка замер и весь, кажется, даже дышать перестал.
- Но, как это ни печально, но уже сегодня к вечеру я уезжаю. Уезжаю… в командировку. На очень долго. Я не знаю на сколько. И даже писать я не смогу оттуда. Такие дела вот…
- Я все равно буду ждать, - прошептал Алешка побелевшими вдруг губами, - Я знаю, что это не совсем не здорово… что Валерка… он мой друг. Но я все равно буду ждать.
- Вот этого я и боялась. Ну, да ладно… будем надеяться, что это все пройдет, спишется на молодость, на… как там у Тютчева
Не рассуждай, не хлопочи!
Безумство ищет, глупость судит;
Дневные раны сном лечи,
А завтра быть чему, то будет.
Безумство ищет, глупость судит;
Дневные раны сном лечи,
А завтра быть чему, то будет.
- Нет. Сначала ответь мне – почему тебя так назвали?
- Как?
- Леля?
- Вообще-то, меня назвали Елена. А это…
- Да, я знаю, что Леля… Олеся… хочешь, я тебе лучше расскажу, что означает это имя на древнеславянском… Идет?
- Здорово. Давай.
- Леля – у славян богиня девичьей любви. А еще так называлась Луна. В древности было у Земли три Луны. Но тогда шла космическая война между Светлыми и Темными силами и одна из Лун — Леля сошла со своей орбиты и её осколки -Сварожичи упали на Землю, вызвав планетарную катастрофу, которая привела к смещению тектонических платформ и погружению на дно морское Даарии.
- Ужас какой!
- До сегодняшнего дня в астрологии существует такая планета Леля. Другое ее, метафорическое название – Черная Луна. Изображается она овалом с поперечиной посередине. Имеет первоначальное значение в каждой судьбе, отмечая собой ту точку Зодиака, где свершается предначертанное. Леля в соединении с Солнцем и Луной приносит славу, которая связана с предельными качествами – либо гений, либо преступник. Дополняя Сатурн, Черная Луна подчеркивает любовь к безмерному риску…
- Ты и астрологией увлекаешься?
- Нет, но так… читал кое-что… у меня память хорошая.
- Спасибо, Алешечка. То, что ты мне рассказал, может быть очень подходит ко мне… Смотри-смотри. Я – Леля. Вон на западе еще видна бледная луна. А вот и первый лучик солнца. Соединилось… Тебя, Алешечка, ждет слава.
- Вполне возможно. Но без тебя мне не…
- Давай помолчим. Солнце встает.
7.
Щелчок. Сипение и кряхтение. Металлический скрежет и словно в контраст этим звукам, колокольцев чистый тихий перезвон «пойдем, пойдем ангел милый, польку танцевать со мной…». Успело всплыть и медленно угаснуть в памяти что-то щенячье нежное, еще довоенное, из другой, нереальной жизни. «…Слышишь свыше звуки польки, звуки польки неземной». Шесть глухих ударов с сипением и снова щелчок. Следом где-то совсем рядом хлопанье крыльев и хриплый надсадный петушиный вопль. Очередная грубая «зарубка» - время еще раз провело черту между прошлым и будущим. В настоящем оставив только мерное тик-так…
Валера пришел в себя, как ему казалось очень быстро, может и минуты не прошло. Но почему же тогда так темно? Только что был полдень – еще совсем по-летнему грело солнце… почему-то ясно запомнились мелкие рыжие муравьи, снующие по вросшей в землю ступеньке… и еще… точно, были еще ступеньки вверх, и темный коридор… и чуть живой Алешка на его руках…
«Почему так темно? Неужели он вот так и заснул? Сколько же тогда проспал? Час, три?.. Надо же так вырубиться. Ну, не от усталости же. Приходилось и похуже. Всякое бывало, но чтобы вот так, это уж увольте… это не про меня.
За последние три года так редко удавалась поспать в нормальной кровати, с чистым бельем, даже на ощупь, атласным стеганым одеялом, раздевшись… о-па-на, еще один супрыз… совершенно не помню, как раздевался… е… догола, этого еще не хватало… стриптиза в боевых условиях. Ладно, это переживем, одежда где, оружие, документы? И самое главное, ради чего все это – что с Алешкой?…».
Валерка откинул одеяло, сел, опустив ноги на холодный пол.
«Так, разведка, гляди в оба, определяйся на местности».
Шарить в темноте пришлось недолго. Буквально в полуметре нащупал стул, на нем портсигар и зажигалку. При свете зажигалки огляделся. Комната маленькая, вроде кладовой, по трем стенам почти под самый потолок завалена книгами, ящиками и еще всякой ерундой вроде помятого глобуса и паровоза разрезанного вдоль, чтобы можно было видеть его внутреннее устройство. И посреди всего этого «навала», при всей явной складской заброшенности и забытости, большие кабинетные, с резными деревянными фигурами диковинных зверей по фасаду, часы. За неплотно прикрытой дверцей угадывается качающийся маятник. Единственное окно наглухо заколочено снаружи, поэтому в комнате совершенно темно.
Прежде всего, Валерка добрался до часов и остановил маятник. Стало совсем тихо. Гимнастерку, галифе, сапог Валера не нашел, но небольшой фибровый, видавший виды чемодан свой, автомат, портупею с кобурой, планшетку, фуражку, аккуратную стопку документов и даже погоны обнаружил на столе. Зажигалка стала обжигать пальцы. В темноте из чемодана достал чистую пару белья, кое-как оделся, пару раз посветив зажигалкой. Нашарил портсигар. Снова пришлось посветить, чтобы определить направление к двери.
Дверные петли не смазывали, вероятно, с их сотворения – при открытии двери возникал не просто скрип, а… если хорошо прислушаться, то даже как бы и некая мелодия. Валера с трудом преодолел желание несколько раз подряд прослушать эту «песню».
Коридор на обе стороны с поворотами на концах. Справа кажется светлее. Доски пола тоже оказались «музыкальные», отчаянно скрипят, приняв на себя тяжесть, и облегченно вздыхают, освобождаясь от оной.
Прямо за поворотом, всего в паре метров дверной проем, далее небольшое каменное крыльцо… и из-за низких кустов, скорее всего сирени с пожухлой листвой, луч солнечный, после темноты слепящей. Сделал пару шагов по холодным, кое-где подернутым мхом камням, и стал, зажмурившись…
- Добрай ранцы. Думав, што довжэй будзеце спаць.
Слева от крыльца стоит распряженная таратайка. А на ней мужик крепкий, кряжистый, лет за полста, если по отвислым
