Вениамина Каверина как писателя широко знают в основном по романам «Два капитана» и «Открытая книга». Между тем в творческом наследии этого писателя есть и другие замечательные романы и повести, а также объёмная, содержательная, интереснейшая мемуарная проза…
Биография Вениамина Александровича Каверина доступна в изложении множества источников, в том числе Википедии. Музыка, наука (микробиология, иммунология) как сферы интересов членов его семьи и потому как мир обитания его самого с детства; университетское филологическое образование; история, филология, литература (в том числе малоизученные страницы классической русской литературы начала XIX-го века: сочинения Владимира Фёдоровича Одоевского, Александра Фомича Вельтмана, Осипа Ивановича Сенковского), живые восточные языки, арабистика как предметы собственного каверинского интереса и изучения в студенческие годы; преподавание в Институте истории искусств; защита кандидатской диссертации по русской филологии под названием «Барон Брамбеус. История Осипа Сенковского»; участие в литературной группе «Серапионовы братья», в составе которой были Всеволод Иванов, Михаил Зощенко, Константин Федин, Николай Тихонов, Михаил Слонимский, Николай Никитин, Иван Груздев, Елизавета Полонская, Лев Лунц; слушание лекций Евгения Замятина; работа корреспондентом газеты «Известия» в годы Великой Отечественной войны; долгая и плодотворная писательская деятельность в самых разных жанрах; выступления в защиту культурных свобод и гонимых художников слова после войны (он добивался литературной реабилитации Юрия Тынянова и Михаила Булгакова, хлопотал о литературном наследии Льва Добычина, Льва Лунца, Николая Заболоцкого, поддерживал Евгения Шварца, подписал обращение в защиту Андрея Синявского и Юлия Даниэля, поддерживал Александра Солженицына) – вот далеко не полный перечень фактов биографии этого удивительного человека и писателя. Уже по ним читатель может представить, насколько неординарная человеческая личность скрывается за скупыми строчками этого перечня.
Прошедшие через репрессии современники Каверина зачастую считали его баловнем судьбы, которого не коснулась горькая чаша, испитая ими. «Бог послал ему ровную, на редкость счастливую судьбу, похожую на шоссейную дорогу, по которой катится не телега его жизни, а её легковой автомобиль, – записывал впоследствии драматург Евгений Шварц в своей ленинградской «Телефонной книжке». – <…> Но за тридцать лет нашего знакомства не припомню я случая, чтобы он встретил меня или мою работу с раздражением, невниманием, ревнивым страхом. Нас раздражало, что ясность ему далась от лёгкой и удачной жизни… Ни тени предательства, ни попытки бросить товарища в трудную минуту, отказаться отвечать на его горе мы не видели за все тридцать лет дружбы от Каверина. <…> И вдруг поняли — жизнь показала, время подтвердило: Каверин благородное, простое существо. И писать он стал просто, ясно, создал в своих книгах мир несколько книжный, но чистый и благородный. <…> И сколько я его помню, был он с людьми даже несколько наивно приветлив, ожидая от них интересного. От учёных — что расскажут они что-нибудь научное, от меня, актёра, — чего-нибудь актёрского. Но тогда же, вскоре, почувствовал я, что и учёных, и актёров видит он как через цветное стекло, через литературное о них представление. Из “Серапионовых братьев” был он больше всех литератор…» .
Тот же Шварц утверждал, что к литературе Каверин «подходит через литературоведение». Это и неудивительно, поскольку первоначальными интересами Каверина были теоретические сведения о структуре художественного текста как такового, особенно о принципах сюжетостроения, используемых русскими и зарубежными писателями на протяжении различных литературных эпох; его всегда интересовало, «как делаются» литературные произведения и привлекали литературные творческие эксперименты; это неудивительно ещё и потому, что «дома», по словам самого Каверина, его ждал «второй университет — Юрий Тынянов», известный талантливый теоретик и историк литературы, глубоко неординарный писатель (их семьи были связаны родственными связями).
Читателя интересует «тайна» такого смелого и удачливого распоряжения судьбой в жёсткие времена? А самого Каверина радовала не удачливость в плане избежания репрессий, а удача в плане избежания нравственной гибели, разрушения личности под воздействие внешних факторов и страха перед репрессиями. – «Меня спасла (а могла и не спасти) склонность к самоотчёту», – так резюмировал сам Каверин в одном из эссе, составивших его последнюю мемуарную книгу «Эпилог». Вот и вся тайна… «Порядочность не позволяла ему трусить», – как впоследствии скажет он сам (в «Эпилоге») о другом человеке.
"Долгая творческая судьба Вениамина Александровича Каверина (1902–1989) представляет собой увлекательный и внушающий почтительное удивление пример того, как в нечеловеческих условиях человек может остаться человеком, даже не вступая в прямой политический клинч с тоталитарным режимом, – справедливо скажет в одной из своих работ российский литературовед и литературный критик Лекманов. – Рецепт Каверина был таким: бескомпромиссная вера в Литературу и в свое писательское призвание. А это помогало неустанному и успешному поиску («Бороться и искать, найти и не сдаваться!») тех самых ниш в советском литературном процессе, которые формировались благодаря спасительным дефектам социального пресса эпохи".
Каковы были эти «ниши»? Одна из них – та, что именуется приключенческой литературой, другая – слывущая юношеской литературой, третья – считающаяся сферой популяризации научного знания. И так далее… Совмещение в одном произведении черт, характерных для этих литературных областей, талантливость писателя, эксперименты в приёмах конструирования текста с целью «сказать своё» («и так, как я хочу», как выражался Твардовский о своём авторском стремлении), – вот основы того удивительного явления, что каверинские произведения почти всегда своевременно видели свет, хотя не раз подвергались после публикации разносной критике со стороны официозной советской прессы.
Каверинские любимые герои (вспомним хотя бы Саню Григорьева) всегда наделены той же бескомпромиссной смелостью и честностью, что отличала самого писателя. «Романтический налёт» в его знаменитых романах (а его называют неоромантиком) ощущается благодаря именно этому, ведь правдолюбы и первооткрыватели Саня Григорьев, Катя Татаринова, Таня Власенкова живут и действуют во всё те же «жёсткие времена» – и, благодаря своей порядочности и вместе с тем удачливости, воспринимаются в качестве исключительных феноменов судьбы. А они просто следуют принципу в любых, «даже нечеловеческих», условиях «оставаться человеком».
Но уже для романов и повестей Каверина 1960-х – 1980-х годов не характерен (ибо не нужен) «поиск ниш». В «постоттепельные» времена писатель иначе строит разговор с читателем, и результатом становятся впечатляющие и запоминающиеся романы «Перед зеркалом» (1965 – 1970) и «Наука расставания» (1983), а также «Двухчасовая прогулка» (1977 – 1980, жанр иногда определяется критиками как повесть). В центре романа в письмах «Перед зеркалом» – перипетии драматичной судьбы русской художницы Елизаветы Тураевой, проблемы искусства истинного и ложного, духовного творчества, духовных ценностей. «Наука расставания» — автобиографичный роман о Великой Отечественной войне. Его герой, военный корреспондент Вадим Незлобин, проходит через войну, службу на Северном флоте, потерю близких, испытание одиночеством и любовью. Мандельштамовский образ-строка в названии романа отражает одновременно драматизм ситуации и душевный труд преодоления героем разрушительных испытаний… в «Двухчасовой прогулке» получил отражение мир испытаний и интриг в среде советских учёных начала 1970-х г.г.
В юности, в пору принадлежности к Серапионовым братьям», Каверин любил формальные литературные эксперименты. В поздней прозе Каверина уже нет формальных изысков его творчества 20-х – 30-х годов, характерных для таких его произведений, как «Конец хазы», «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове». Собственно, благодаря им, эта проза сейчас мало читается. Но мир событий и персонажей Каверина уже с романа «Исполнение желаний» (1934 – 1936, новая редакция – 1973) строится по более традиционным творческим принципам, делающим доступным для восприятия читательским сознанием и чувством заложенный автором в произведении смысл. И каверинская проза последующих лет, являясь нагруженной текстовым смыслом, одновременно увлекательна, представляя собой современный вариант творчества бывшего «серапиона», открывавшего по мере своего взросления и постижения реальной действительности тот неоспоримый факт, что, как и мир криминала прочно угнездился в нашей повседневной жизни, так мир человечности, духовности и культуры существует и продолжает сопротивление разнородным формам циничного зла в любые эпохи и усилиями любого осознавшего значимость этих ценностей человека, независимо от его социального статуса или принадлежности к определённому профессиональному кругу. И потому любимый герой каверинской прозы, герой, с которым связаны авторские надежды, – это персонаж, исполненный пафоса открытий мира и борьбы за человечность, духовность и красоту; это персонаж, которого можно назвать активным борцом за правду и справедливость.
[justify] Но таков и центральный персонаж автобиографической, мемуарной прозы Вениамина Каверина. При этом он абсолютно чужд самолюбования и рисовки. Мало существует такой честной, правдивой мемуарной прозы, лишённой скрытого самоутверждения автора в качестве судьи, мудреца и пророка, как автобиографические книги Каверина! Они – поистине рассказ «о времени и о себе», о людях, с которыми свела судьба, об их следе в жизни героя и в нашей общей жизни. «Освещённые окна», «Вечерний день», «Эпилог» – это, по сути, всеобъемлющая мемуарная трилогия об эпохе настоящего ХХ века, выражаясь словами Анны Ахматовой. Она, эта трилогия, наполнена не только людьми и событиями. Она воспроизводит человеческие чувства и переживания, характерные для того сурового времени драматических испытаний на протяжении почти всего века; она рисует путь формирования гуманиста и художника слова, живущего по меркам Вечности, хотя и «у времени в плену»; она воссоздаёт реальные образы множества каверинских современников, стремясь к наиболее возможной объективности показа субъективным, по своей воспринимающей человеческой сущности, автором… Недаром в послесловии к «Эпилогу» Каверин просит поправить его, если он не смог преодолеть субъективности в