шатало из стороны в сторону, как при девятибалльном шторме, а когда он наконец добирался до цели, ему приходилось балансировать над огромной вонючей пропастью, молясь всем богам, чтобы не сорваться вниз.
Правда в доме было не легче. Стоило тому вернуться и упасть на матрас, как в атаку шли комары размером с воробьев, которые, кажется, тоже отведали юбилейного лагмана и были крайне агрессивны. Сверху на всё это накладывался жуткий, утробный храп Бабы Шуры — она выдавала такие рулады, что с потолка на красный палас начала тонким слоем сыпаться многолетняя побелка.
Казалось, что от этих звуков стены дома вот-вот разойдутся по швам, а спящая рядом Певица инстинктивно натягивала матрас на голову, пытаясь спастись от этого акустического штурма.
В довершение ко всему Рок-певец, метавшийся в беспокойном сне, время от времени вскидывался и выдавал странные, дикие выкрики:
— Сгинь, чесотка! Я не буду петь в этом гипюре! Где мой личный стилист?!
Одна Танцовщица тихо и мирно спала в углу рядом с Актрисой.
Сенька, зеленый от поноса и бледный от недосыпа, сидел на краю матраса, прислушиваясь к новому бурчанию в животе, и с ужасом понимал: до рассвета еще далеко, а триста метров до «пропасти» за это время превратятся в бесконечность.
Утро в Фабричном началось не с кофе, а со звонкого подзатыльника Бабы Шуры, которым она «благословила» Сеньку прямо через матрас.
Хозяйка, сияя добродушием, выкатила завтрак: рулеты с малиновым джемом, доживавшим свой пятый век и были куплены по акции «купи один — получи изжогу в подарок».
Пока Певица и Рок-певец брезгливо ковыряли сухую булку, Сенька, подгоняемый голодом и вчерашними четырьмя таблетками, умял сразу два.
Через пять минут его лицо приобрело цвет малинового джема. Сеньку окатило таким ярым поносом, что он, издав звук стартующей ракеты, скрылся в направлении «вонючей пропасти».
Танцовщица, делая растяжку у двери, едва успела увернуться:
— Сенька, у тебя темп — просто огонь! Если бы ты так танцевал сальсу, мы бы взяли Грэмми!
Оставив того дома наедине с его бедой, хозяин повел остальных на «экскурсию». Он притащил их на голые, выжженные солнцем холмы, заваленные сухим навозом.
— Вот оно, Кок-Тюбе! — торжественно объявил мужик. — Гуру здесь пачками медитируют.
Мимо, описывая сложные геометрические фигуры, прошагала бомжиха с перегаром такой плотности, что над ней не летали даже мухи. Хозяин заговорщически прошептал:
— Глядите... это местная Гуру. Опять нажралась... то есть, это, энергии нахваталась, еле ноги носят. Видите, как её шатает? Это её от вибраций земли штормит. Сейчас подзарядится и домой пойдет.
Все замерли в восхищении. Рок-певец, не удержавшись, галантно поклонился:
— Мадам, вы само совершенство! Предлагаю вам руку, сердце и бутылку незамерзайки!
Бомжиха, почуяв родную душу, с радостным воплем -Мой прынц! - мертвой хваткой вцепилась Рокеру в шею, и принялась целовать, обдавая его ароматом многолетнего перегара.
Рок - певец с трудом отбился от «невесты», отчего Актриса тут же надула губы и ушла в глубокую ревность.
— Ну конечно! Она же такая... наливная: грудь до пупка висит, вся в синяках и перегар на три метра, а я для тебя просто худая вешалка!
Танцовщица, решив, что момент настал, закричала:
— Я обязана станцевать на этом святом месте! — взвизгнула та. — В журнале было четко написано: если не исполнить ритуальное па на холмах Кок-Тюбе, то на меня падет проклятие нищеты! Моя карьера рассыплется, и я до конца жизни буду побираться за черствую корку хлеба в темных переходах!
Но никто не обратил внимания, и она тут же принялась что-то петь себе под нос и выдавать серию прыжков словно балерина.
Тут из кустов вылетела свора диких собак. И те с лаем не оценив ее высокого искусства, накинулись на нее и в клочья разорвали лосины.
Танцовщица не просто бежала — она летела с холма в стиле «взбесившийся пропеллер», исполняя серию невольных кувырков через голову. Свора диких собак с энтузиазмом помогала ей ускоряться, выдирая из костюма куски ткани прямо в полете.
Когда она наконец затормозила у подножия, подняв столб пыли, вид у неё был такой, будто она в одиночку проиграла ядерную войну. Прическа, которую та так тщательно лакировала, превратилась в дымящееся гнездо из колючек и навоза. Лицо было густо заштриховано грязью, а из лохмотьев, оставшихся от лосин, торчали ветки.
— Это было... — прохрипела она, сплевывая песок, — очень интенсивное... энергетическое слияние с фауной!
Танцовщица обратно вернулась к толпе.
Рок-певец лениво опустил солнечные очки на кончик носа, оглядел это пыльное чучело и ядовито усмехнулся:
— Слушай, детка, я всегда говорил, что твоему танцу не хватает драйва, но чтобы тебя так «раскачали» местные псы… Это же готовая обложка для альбома «Жизнь в параше»! Ты теперь выглядишь просто канфетка, та Гуру на твоем фоне кажется королевой красоты. Только не подходи близко — от твоего «энергетического слияния» за версту несет блохами и ядерным пеплом, детка.
В ответ Танцовщица предпочла промолчать.
— Это знак! — нашелся хозяин. — Святые духи посчитали твой танец слишком дерзким для этого навоза!
Далее путь пролегал через огромную мусорную свалку.
— А вот и Медео! — продолжал свой рассказ мужик. — Сюда только избранные доходят.
Рядом с горой пустых баклажек храпели два алкаша. Певица завороженно пробормотала: - Надо же, какая мощная медитация в горизонтальном положении...
— Гляди-ка, — Рок-певец брезгливо ткнул носком дорогого ботинка в сторону храпящих тел, — это же местный бомонд в глубоком астрале. Судя по звуку, у них сейчас идет прямая трансляция из космоса, причём в формате 5D. Не подходи близко, а то их «просветление» перекинется на твой макияж, и ты тоже примешь горизонтальное положение до следующего вторника.
В ответ Певица только недоуменно посмотрела на него и ничего не сказала.
Дойдя до реки Узунагачка, заваленной использованной туалетной бумагой и бутылками, хозяин объявил:
— Это Теренкур! Тропа здоровья! — торжественно провозгласил мужик, обводя рукой заваленный мусором берег речки. — По этой самой гальке ходил великий гуру Абдул-Бабах! Он здесь достиг такого просветления, что перестал пользоваться мостами и просто перелетал через бутылки.
Рок-певец, стараясь не наступить в подозрительную жижу, ехидно прищурился:
— Слушай, шеф, а этот твой гуру Бабах... он, случайно, не родственник тем двоим, что сейчас так сладко «медитируют» на горе пустых баклажек? А то почерк похожий — оба в астрале и оба небритые.
Мужик сделал вид, что оглох, и вдохновенно продолжил, понизив голос до мистического шепота:
— В определенный день, когда луна встает над Фабричным, здесь является дух Великого Хранителя Канализации! Кто его увидит — тому вечное счастье и скидка на лагман!
— Ой, я бы так хотела его увидеть! — восторженно прошептала Певица, настраивая фильтры в телефоне.
— Как это глубоко... — закивала Актриса, едва не падая в речку. — Это же чистая... эта... визуализация легенды!
Танцовщица, отряхивая остатки лосин, добавила:
— Чувствую, как от этих пакетов идет вибрация предков!
Рок-певец не выдержал и заржал на весь берег:
— Ага, дух! Видел я вашего духа! Он вчера в сарае у Бабы Шуры из корыта пил и копытом чесался! Тот еще «хранитель», только рога мешают!
Договорить тот не успел, Баба Шура, которая в этот момент как раз вытягивала из тины особо жирный корень ядовитого дурмана, ловко развернулась и с размаху отоварила певца по затылку своим тяжелым веником из сорняков.
— Хватит хаять святыни, ирод! — рявкнула та. — Тебе духи знак подают, а ты всё зубоскалишь! Ишь, раскудахтался, павлин облезлый!
Рок-Певец охнул, схватился за голову, в которой теперь звенело громче, чем на концерте, и притих, опасаясь, что следующий «знак» от Шуры прилетит уже не веником, а кирпичом.
Тут Баба Шура с криком «Целебная!» бросилась в кусты и начала лихорадочно собирать ядовитый вьюнок, от которого дохли даже колорадские жуки.
— Вот оно, от падучей и от сглаза! — восхищалась старуха, прижимая к себе сорняк и жадно собирая его.
Финишем стало мусульманское кладбище.
— Место последнего пути святых! — провозгласил гид.
Актриса, решив окончательно загладить «вину» перед духами, бросилась целовать надгробия:
— Простите меня, святые! — рыдала она. — Я сделала первый шаг левой ногой вместо правой! Моя ментальная статика нарушена!
Рок-певец пытался подойти к ней с сарказмом:
— Детка, не реви, ты в этой пыли выглядишь как очень дорогая статуя...
Но Актриса, помня о бомжихе, лишь холодно отвернулась, держа дистанцию и делая вид, что читает надписи на памятниках.
Пока «просветленная» компания бродила по свалкам, в Фабричном развернулась битва интеллектов. Сенька, бледный и шатающийся, в очередной раз выполз из дома, держась за стенку. В животе у него урчало так, будто там завели трактор.
Маньяк-Сандаль, запершись в курятнике, зря времени не терял. Он соорудил из старой бельевой веревки и ведра с помоями хитроумный капкан прямо на тропинке к туалету. Когда Сенька, полуживой, поравнялся с курятником, Сандаль приставил к щели пустую консервную банку для резонанса и выдал загробный, скрипучий голос:
— Сеня-а-а... Внучок... Это я, дед твой, с того света вещаю...
Сенька замер, прижав руки к животу. Глаза его полезли на лоб.
— Деда? Ты чего, в курятнике поселился?
— Цыц, маловерец! — прохрипел «дед». — Место это особое, астральное! Здесь древние традиции соблюдать надо, иначе проклятье падет на твой кишечник до седьмого колена. Слушай наказ: к «пропасти» подходи только задом наперед, трижды кукарекай на каждом шаге и не смей касаться земли правой пяткой! Если нарушишь — потеряешь всё: и чемодан, и честь, и штаны последние!
Сенька, окончательно обалдев от слабительного и «явлений», послушно развернулся спиной к туалету.
— Понял, деда... Всё сделаю... — просипел тот, и начал пятиться, высоко задирая правую ногу и выдавая жалобное: «Ку-ка-ре-ку... ох... ку-ка-ре-ку...». Именно в этот момент он наступил в петлю капкана.
— ТЫДЫЩ! — Ведро с помоями, подвешенное Сандалем, обрушилось ему прямо на макушку.
Сенька запутался в веревках, рухнул в пыль и, продолжая инстинктивно кукарекать, пополз к туалету на карачках. Сандаль в курятнике так зашелся в беззвучном хохоте, что едва не свалился с нашеста, распугав последних кур.
— Вот оно... очищение... — стонал Сенька, вытирая помои подолом парадной юбки Бабы Шуры, которую он в панике сорвал с гвоздя, перепутав с полотенцем.
Сенька сидел в пыли, запутанный в веревках, с ведром на ушах и в обнимку с тяжелой шерстяной юбкой, которая теперь подозрительно потяжелела и сменила цвет.
— Деда... — жалобно позвал он в сторону курятника. — А помои на голове — это тоже часть традиции? Или я просто к карме приложился?
Сандаль за стенкой едва не задохнулся от восторга, наблюдая, как Сенька пытается элегантно выпутаться из бабкиного гардероба, продолжая на всякий случай подпрыгивать на левой ноге.
Сандаль, окончательно потеряв контроль от вида Сеньки с юбкой и с ведром на голове, зашелся в таком победном гоготе, что не удержался на трухлявом насесте. С треском и грохотом он проломил гнилую стенку курятника и вывалился наружу прямо к ногам Сеньки.
Шляпа слетела,
