ГЛАВА II
1
— Все еще настаиваешь, что я не очень сильно скучала? — Чарли дышала в ухо неровно, шумно. От волос и конопатого плечика приятно пахло женщиной.
Она всегда была визгливой, но сегодня превзошла саму себя. Даже к лучшему, что остановились в безлюдной промзоне.
Становилось душно, и запотевали окна. В салоне немного чувствовался бензин. Я похлопал Чарли по бедру, чтоб слезала.
— Лео, у нас полно времени. Мы открываемся в десять, — нехотя Чарли расседлала меня. Вернувшись на водительское сиденье, начала оправляться и приводить себя в порядок. — Глазом не моргнешь, как твой гардероб пополнится парочкой обновок a-la денди. Исключительно английский твид. Не пожалеешь. Моему вкусу доверяют и избалованные нувориши, и маститые банкиры.
Чарли посмотрелась в зеркало и, послюнявив палец, убрала под шляпку рыжую прядь. Острая на язык и непредсказуемая на выходки, — в элегантности и лисьем шарме ей нельзя было отказать.
Мягко зарычал мотор. Кожа перчаток скрипнула о кожу руля.
Всю дорогу Чарли упорно тянула шею и смотрела за капот. Что пыталась там увидеть, не известно. Я же, осмотрев карманы, бардачок и сумочку Чарли, понял — еще одной незапланированной остановки не избежать. Твидовые костюмы могли обождать. Мои легкие — нет.
Стояла та часть весны, когда без солнца мерзнут уши, а с ним — жарко, печет затылок и преет спина. Было ветрено, тянулись перистые облака. В центре делали дорожную разметку и обновляли фасады домов.
Взяв сигарет с запасом, я ждал на перекрестке. Вдруг приметил сутуловатую, похожую на гнутую палку, фигуру. Заложив руку за спину, господин в сером пальто перешел улицу, почти свернул за угол антикварного магазинчика, но остановился возле уличного скрипача.
Бросив парнишке мелочевку, я встал позади господина. Знакомый гвоздичный одеколон защекотал ноздри.
— За уши оттаскать за такую игру, — изобразил манерное брюзжание я. — Чтоб убрал со струн эти бородавки и сыграл ноты. А лучше музыку. Хотя, какая музыка? Полная безвкусица!
Герхард Вильгельм Кройц обернулся. Сократовский лоб настороженно сошелся в складку. Как вдруг густые, с проседью брови взлетели едва не под поля шляпы:
— Вот так сюрприз! В толк не возьму, что за наглец! А то сам Леонхард, талантливый мой! Ну здравствуй, крестник, здравствуй...
Я спешил, но, когда Кройц предложил хотя бы на пять минут отойти в менее шумное место, не смог отказать.
Вопросы: не обзавелся ли я семьей, давно ли вернулся, в каком звании, чем живу, — прозвучали странно для человека настолько близкого нашему дому. Я ответил контурно, на что Кройц грустно улыбнулся:
— Молчуны... Мой Зигфрид той же породы оратор. В письмах: как дом, как сам, как суставы? О себе же — жалкая строчка. А ты терзайся, сколько страшного кроется за ширмой скудного: «Все хорошо, папа». Когда по-настоящему хорошо, разве бросают кургузое «хорошо»? Но что поделать, Леонхард, что поделать? Долг обязывает. Немец не бегает от войны, — и Герхард гордо вскинул подбородок с укладистой бородкой. В который раз довольно оглядел меня: – А возмужа-а-ал... Рыцарь, чисто Парсифаль.
— Да, наверное... Как Кристиан?
Герхард сжал бескровные старческие губы, отвернулся:
— Его послушать, неповторимо чудесно.
Совсем рядом мальчишки тыкали в витрину и шумно спорили о технических характеристиках моделей кораблей и военных судов.
— Взгляни, — кивнул Герхард. — Сегодня у них на уме игрушки. Мечтают маршировать на парадах, покорять небо, а первенцев назвать в честь отцов. Но уже завтра явится особа. Возможно, без образования. Из непримечательной семейки почтового служащего. Невоспитанная. И потонут детские кораблики в пучине плотских утех. Все забудется. Все потеряет вес. Даже отцы...
Фонарные часы показывали без четверти. Разговаривать было некогда.
— Герхард, я очень рад встрече, но, увы, должен бежать, — сказал я. — Давайте-ка продолжим нашу беседу в следующую субботу. Буду рад, если заглянете к нам. Будет небольшая вечеринка по случаю Немецкого народного дня чести, свободы и мира, ну и по случаю моего возвращения. Отдохнете, расслабитесь. Мой старик побрюзжит на погоду и молодежь. С дядюшкой Вольфи паровозики обсудите, с доктором — болячки. В общем, все как обычно. Вишневый ликер гарантирую. Десерт — тоже.
— Да, я получил пригласительный... — показалось, Герхард смутился. — Благодарю. Это высокий жест, если учесть все обстоятельства... Но не то настроение, чтоб поднимать бокалы и пировать. Пойми правильно.
Улыбнувшись, он похлопал меня по щеке. Покопался в кармане и протянул конфетку:
— Держи, талантливый мой. Польщен, что не забыл. Что не отвернулся. Ты хороший, мой мальчик. Хороший.
В уголках нагноенных глаз блеснули слезы.
Чарли грелась на солнце, привалившись к авто, будто позируя. Курила через мундштук — предпочитала холодный дым и эстетику.
— Представляешь, и среди фараонов встречаются душки. — Дым туманом сползал с алых губ: — Угостили даму. Где пропадал?
— Так. Встретил знакомого.
— Знакомого? — Чарли подчеркнула окончание.
Я тоже закурил. Классический шестицилиндровый двигатель и мощность под шестьдесят кобылок. Может, для близких встреч бежевый Адлер "Автобан" и не подходил — или я недолюбливал спортивное купе — но внешне выглядел неплохо, да и миниатюрная Чарли на его фоне смотрелась довольно органично.
— Давай по делу. Сколько гостей набирается, подсчитала? — спросил я.
Чарли оставила журнальную позу и привычно ссутулилась. Достав записную книжку, пролистала:
— Под полсотни. Может, подсократить? Крестного твоего, например. Или этого, Хольц-Баумерта? Твой отец давно с ним не общается, нет?
— Оставь.
— Почему?
— Потому что я так сказал, - отвечал я. Хольц-Баумерт был одним из "полезных" гостей, с которым я связывал свое карьерное будущее.
Фыркнув, Чарли сделала какие-то пометки.
– Вот черт! Не забыть бы про отдельное меню для нашей Венеры... Такая ярая почитательница фюрера, что тоже не ест "мертвечину". Ой-ой-ой!
— Ты про Алис? – не сразу понял я, о ком речь. — А почему Венера?
— Потому что безрукая! Кроить не умеет, на машинке ножной работать тоже, по полчаса пальчик уколотый рассматривает. Вкуса не наблюдается в морской бинокль при ясной погоде. Ай, ты бы видел, какое я платье подобрала на вечеринку! М-м-м... Фон Наги и Ламарр мордашки расцарапали бы друг другу. Но нет. Тут слишком открыто, там поддувает, здесь пяточки не прикрывает и нос снаружи. Еще и цвет – не мышь в скорби. Незадача-то! Сейчас хотя бы мерки без истерик снимает. Зад мужской обмерить – вот похабность!
— Так выкинь ее.
Чарли поморщилась:
— Перед матерью твоей неудобно. Я к ней когда-то тоже не мастерицей пришла. В «венерах» года полтора бегала, чего уж.
— Не прибедняйся. Мерки ты уже тогда снимала довольно... качественно.
Чарли восприняла сказанное в штыки:
– Не надо, о наметочном шве я в любом случае представленье имела. Да и вообще... Ох, ладно. Посмотрим. С мелочью вроде справляется, подшить что, отпороть, прогладить, сбегать куда. Аккуратная, ответственная. Клиенты с ней любезничают опять же. Да и кого я еще за такое жалованье найду? Каждый пфенниг на счету...
— Чарли, — перебил я. — Ты взялась помогать матери с вечеринкой? Так помогай молча. Алис, ателье. Своих забот по горло. И вообще, давай резвее. Не на пикнике.
— Ну не рычи, Лео. Я это к чему... Хотела спросить... Твой отец не мог бы помочь некой суммой? Или в субботу свести с кем-то из своего круга...
— У него и спрашивай.
Чарли прильнула ко мне:
— Лео, столько заказов к лету... Не вылезаю из ателье. Придется, наверное, еще швей брать и расширяться, снимать помещение. Ждать же клиенты не любят. И так по срокам не в плюсе. Но тебя это не касается, естественно. Ну, львенок...
— Фрау Линд, здесь все-таки дети, — кивнув на школу, я оторвал цепкие пальцы от брюк. — Давай сама? Ты же у меня взрослая и смышленая девочка. Подключи банкиров, нуворишей. Или кто там у тебя обшивается.
— Леонхард, не будь засранцем! — вспылила Чарли. — Понимаешь, арендатор упрямый скупердяй. Требует вперед на три месяца. А там, как назло, после жидов-ювелирщиков такая площадь по соседству освободилась, просто мечта. Упускать такое нельзя!
— Ни в коем случае, — пощекотал я подбородок с ямочкой и, воспользовавшись близостью, стянул у Чарли ключи. — Дальше поведу я. Ты же не против? Слушай, малышка, он правда в легкую выжимает до ста двадцати по трассе, или присочинила?
Чарли села в машину и хлопнула дверью. Отвернувшись к стеклу, весь оставшийся путь молчала.
2
Двадцать восьмого марта стемнело рано, и к семи хрустальные люстры сияли особенно торжественно. Музыканты играли марши и немецкие песни. На столах горели черные свечи, эффектно оттеняя белоснежные вазы с чайными розами и позолоченное столовое серебро. Ароматы витали божественные.
Я был доволен. Не зря накануне мать строила прислугу, а Чарли — рабочих. Обе без конца что-то подсчитывали, сверяли и лично осматривали свиные туши, рыбу, мешки с овощами, ящики с выпивкой и прочим.
...В преддверии банкета зал гудел как потревоженный улей. Говорили о политике. Обсуждали биржевые сводки, утренний туман, светские новости. Но красная нить оставалась неизменна. В том или ином виде, о войне говорили все:
— На днях написала Фрицу, чтобы прислал еще чая, икры и непременно шелка, — дамская стайка щебетала легко, под цукаты и лопанье пузырьков в шампанском.
— В России есть хороший шелк? Лучше напиши, чтоб присмотрел хороший земельный участок. Я лично хочу дачу в Крыму. Бабушке прописан морской воздух. Он богат йодом.
— Что у вас на уме! Вернулись бы скорее... В прошлый уик-энд мне пришлось танцевать с Фредом. Представляете?
— Ты права, на танцах в последнее время совсем скучно. Не понимаю, почему мы возимся? Данию взяли за месяц с небольшим, Бельгию — за пять дней. Франция, кажется, продержалась чуть больше. "Фёлькишер"[1] писал, Париж даже не сопротивлялся! Не понимаю. Что ни говори, эти русские совершенно не умеют цивилизованно вести войны.
В дыму офицерских бесед тональность держалась иная:
— Господа, как вам провал под Москвой? Блицкриг не удался. Это ясно даже идиоту.
— Сказать по правде, с самого начала не верил в эту авантюру. Итог. Гейнц-ураган[2] унёсся в отставку. Шпонек[3] приговорён. Лишён погон Гёпнер[4], а «Центр»[5] передан фон Клюге[6].
— Ну Гёпнера жалеете зря. Замшелый монархист. И Шпонек получил по заслугам. Мало чести сдать Керчь и оставить позиции.
— Господа, не будем вешать нос. Сорок второй станет триумфальным для Германии, уверяю. Сталинград падет. Ленинград сдастся. На Кавказе также проблем не предвидится. Слушали обращение фюрера в День памяти героев[7]? К лету с Красной Армией будет покончено. Есть возражения?
Цок-цок — играли в стакане кубики льда.
—... Новая программа в варьете шикарна. Были?
Унтерменшен, натянутая, как струна, разглядывала устриц на ледяных блюдах — брезгливо, настороженно.
Соприкоснулись рукавами. Я посмотрел на нее — извинилась, посторонилась. Лейтенанту, подошедшему с приглашением на танец, с полуулыбкой, но решительно отказала.
"Зря... Забрюхативших остарбайтеров[8] высылают. Стелилась бы задорнее, поскорее
