Французской кампаний. Воевал на советско-германском фронте. В июле сорок первого назначен командиром 1-й роты 1-го разведывательного батальона СС "Лейбштандарт Адольф Гитлер". Ранен в ноябре того же года. Комиссован в звании оберштурмфюрера в феврале сорок второго. Верно?
— Так точно.
— На днях тебя пригласили в юнкерскую школу СС. Начальник учебной группы — отличное предложение. Неужели мало адреналина в окопах насобирал? А женишься, что тогда? Будешь метаться между семьей и службой. Уф...
— Все возможно, — отвечал я. — Но топтаться за конторкой сейчас? Жизнь добропорядочного бюргера может и подождать.
Хольц-Баумерт прохрипел что-то невнятное. Был явно не в духе.
— Ладно, по существу. Вопрос первый. За блестяще проведенную операцию на востоке осенью прошлого года тебя наградили. Ты сделал все, что написано в наградном листе?
— Разумеется. Я исполнял долг, герр оберстлейтенант.
— Давай без выправки. О твоей военной карьере я наслышан. Хочу теперь без парада, начистоту. Неужели нигде ничего не дрогнуло, когда выполнял приказ?
Капающая вода отвлекала, и я закрыл кран до конца:
— Я поступил так, как мне велел долг солдата Рейха. Мне не в чем себя упрекнуть.
Хольц-Баумерт нахмурился, почесал рыхлый подбородок. Испытующе прищурил воспаленные глаза:
— А доктора Абрахама, военного врача, за чьим именем подписано твое заключение. Его можешь в чем-то упрекнуть?
— Не понимаю, о чем вы, герр оберстлейтенант.
— Не понимаешь, значит…
Бросив полотенце, он вышел, больше не сказав ни слова.
Я закурил наконец. В тишине, привалившись к холодной кафельной стенке.
Это был провал.
…Старый мешок, нашел до чего докопаться. Ясно, как день, если разнюхал историю, был в курсе деталей. Нет, поупражняться на мне решил, в гляделки переиграть. Совесть прощупать… Еще эта чертова бумажонка, медзаключение. Задницу б ей подтереть!..
Дверь снова распахнулась. Хольц-Баумерт забрал часы с умывальника.
– Не надо играть желваками, – сухо кинул он. – С подобными жизненными принципами вы и без меня далеко пойдете, оберштурмфюрер.
Стиснув зубы в улыбке, я стряхнул пепел:
— Боюсь, мне нечем возразить, герр оберстлейтенант.
4
Под красным абажуром играли в скат. Непринужденно болтали — за полночь, в накуренной духоте, при закатанных рукавах и расстегнутых верхних пуговицах.
— Знаете, как еще прозвали "яичницу Гитлера"[26]? "Партзначок для близоруких", — загоготал Фриц. Метнув туза, угодил в сырную тарелку. — Эх, Шефферлинг, ну не кисни, э!..
Я поправил китель, чтоб не сползал с плеч. Зевнул, подпер отяжелевшую голову:
— Все отлично. Бывает... Мало ли в тылу работы? Буду какой-нибудь аэропорт охранять... Или в Бад-Тëльц...
— Бывает — когда один раз не встанет! А в юнкерской школе карьеры не сплетешь, понимаешь? Рутина. Лягушатня. Как... Как...
— Как люгер на вальтер променять, — подсказал Хельмут.
Подогретый шнапсом Фриц щелкнул пальцами. Точно! И в сотый раз завел "шлягер", что П38 — дерьмо в сравнении с ноль-восьмым парабеллумом.
Скотина Хельмут давился от смеха, спрятавшись за картами.
Настроение было паршивое, потому я со своей стороны в сотый раз не стал разъяснять, что вальтер дешевле и проще в производстве, что именно такое оружие нужно фронту, и нужно его много... Бросил «швабский привет»[27].
— А ты мне, — огрызнулся Фриц. Икнул. — Упрямый ты баран, Шефферлинг. Уясни, к вальтеру «нулевой» серии, довоенному, с указателем патронов, к нему нет вопросов. Сейчас же что гонят? Внешние дефекты, шероховатости, ладно, спишем на спешку, уговорил. Но предохранитель! Ляйбнер рассказывал, совсем немного, и ударник что хер болтается. Как тебе, а? Масштабное производство… Ляйбнер говорит, даже шутка в ходу: вальтер даёт восемь предупредительных выстрелов и один по цели.
— Ляйбнер твой — харкучий педераст. Так ему и передай. Он не рассказывал, какие у русских зимы? Спроси, спроси. Вальтер в мороз себя отлично зарекомендовал... Пас.
Ай, как подсолила последняя раздача!.. Ни единого щита[28], притом, что играли в основном в гранд с редкими перескоками на уверт[29]. Полная задница.
— Не напоминай про зимы. Коцит в сравнении с ними горнолыжный курорт. – Хельмут тоже спасовал. Гонял в желтых зубах зубочистку.
— Так кто же знал, что до зимы затянемся?
— О, боюсь мы там встряли надолго! Эти дикие скифы другие, будь они прокляты!
— А помнишь инструктаж? — продолжал Хессе. — Как согреться в холодную погоду. Сделайте гимнастику, прыжки раз-два, раз-два. По ляжкам себя — хлоп-хлоп-хлоп! Кретины... Нас под Рождество расквартировали в какой-то дыре под Минском. Глушь редкостная с лесами по периметру, будь они прокляты. Если по нужде надо, то на мороз. А кому охота зад морозить? Что придумал Бенно. Нашел у бабки сундук. Хороший такой сундук, крепкий. Сверху сделал отверстие — и ву-а-ля! Вот и вся инструкция.
— С выдумкой, — усмехнулся я. — Да, наш славный плут Бенно... До сих пор не верится.
— А что теперь с Родрианом, стариной Теодором тебе верится? — посмотрел Фриц. Он больше не насвистывал веселых мелодий. — Ненавижу... В лагере у себя, когда их вижу, лично в печь сунуть готов. Ленивые свиньи. В печь! Без разбора! За Родриана, старину Теодора, за... Ик... Нет, Леонхард, хорошее место службы. Подумай, пока предложение коменданта в силе. Подумаешь, а? Обещаешь, ну?
— Обещаю, обещаю. Заткнись только, — пробормотал я. Хлопки по плечу здоровенной клешней отозвались в недавно сросшихся ребрах.
Хельмут разливал кирш[30]. Неосторожно плеснув на руку, лизнул набитые на запястье игральные кости. Передернулся от удовольствия:
— М-м-м, божественно. Кстати, о вкусном. Твоя кузина — само очарование. Наверно доволен, что с таким цветком под одной крышей?
— Безумно, — ответил я.
— Ну и вкус у вас, парни…
Фриц вдруг насторожился, как охотничий пес. Поставив полную рюмку, медленно встал, подкрался к окну и без разбирательств угостил портьеру таким хуком, что рухнул целиком карниз.
В бесконечных слоях парижского жаккарда кто-то трепыхался и просил помощи.
...Кристиан прикладывал к боку платок со льдом. Белый, будто слили всю кровь, он трясся и прикусывал от боли губы.
— Ребра целы. Просто ушиб. Заявляю, как несостоявшийся врач. Сам виноват! Детишек не зря учат — не подслушивай и не подглядывай. А-та-та случится, — погрозил Фриц и потрепал Кристиана по темным кудрям.
Метаморфоза вполне объяснимая, если учесть нежную ганимедовскую внешность Кристиана и кроличью трогательность взгляда. "Натурщик", — как метко прозвал Хорст.
— Верните! Это личное, — вдруг метнулся Кристиан, но Хельмут ловко увернулся. Зачитал из небольшой записной книжечки:
— ...Что больше, полк или дивизия? Пометка: узнать. Вермахт и ЭсЭс. Вражда? Плётцензее[31], казни. Политические узники? Дахау... Фриц, слышал? Личное, говорите… Планируете отпуск, не иначе. О! Люгер и Вальтер. Диалог за скатом. Обыграть. Личное, не поспоришь. Даже интимное!
Я поднялся. Отряхнул руки и колени.
— Леонхард, я все объясню, — Кристиан обезоруживающе улыбнулся. Захлопал ресницами. — Не нужно опрометчивых выводов и тем более решений. Выслушай меня, умоляю! Пожалуйста. Признаю, устроить шпионский цирк — это было недостойно с моей стороны, низко. Инфантильно. Глупо, если хочешь. Но Хосси всегда учил: заперты сто дверей, ищи сто первую. И ты с ним соглашался! Да, я не послушал тебя, хотя должен был. Но как отказать в просьбе женщине, тем более самой Харц?
На один мой шаг вперед пришлось два шага Кристиана назад.
— ...Клянусь, ничего из услышанного не будет использовано. Все, что тут обсуждалось, никуда не годится. Правда! Сундуки с нечистотами, сравнительный анализ танковой брони или стрелкового оружия, траншеи, трупы... Это прелюбопытно, но... То есть это ужасно, безусловно. Но напрочь лишено эстетического начала. Мне же нужны "цветы зла". Красота безобразного. Помнишь, у Бодлера лирический герой видит разлагающуюся лошадь и говорит прекрасной возлюбленной: "Но вспомните: и вы, заразу источая, Вы трупом ляжете гнилым, Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая..."[32]
— ...стукач в силках, что ж сделать с ним? — срифмовал Хельмут.
– Ясно что. – Я отошёл к столу. Вернулся с заведённой за спину рукой.
Щёлкнул затвор.
Кристиан жался к двери. Открыть ее не удавалось, и он улыбался:
— Леонхард, оставь, это же смешно... Шарлотта не обрадуется оказаться вдовой. Она говорит, ей не идёт чёрный цвет... Хватит. Не надо... Зачем ты пугаешь меня? Я же знаю, ты никогда не выстрелишь...
— Ничего личного, Кики. Германия превыше всего. Закрой глаза. А лучше повернись.
Кристиан зажмурился, лоб заблестел.
– Да в другую сторону… – покачал головой Хельмут.
Кристиан быстро юркнул за дверь. Тогда я навёл зажигалку на «предателя» и защёлкал крышкой. Звук и правда был схож с затвором.
Схватившись за сердце, "убитый" скосил глаза, свесил язык.
Девятый выстрел "согласно Ляйбнеру" должен был наверняка справиться и со свидетелем. Но Фриц невозмутимо жевал виноград. Сплевывал косточки в руку:
— Пасквиль сожги лучше, весельчак. Уверен, что трепетная лань не подружка гестапо?
— Как в себе. Он славный парень.
...Листки морщились, чернели. В пепел превращались трудночитаемые записи с пометками, зарисовки лиц, жестов, петлиц и погон.
— Шибер[33], господа офицеры? — Хельмут стасовал колоду. Карты пружинкой перелетели из руки в руку и обратно. — Харди, что за ерунду он нес, твой приятель? Харц, что-то знакомое...
— Знакомое? Не пугай. Так вот, начинающая писательница Барбара Харц, по мнению Кристиана, находится в шаге от миллионных контрактов и фотовспышек на виллах Côte d'Azur[34]. И вот фройляйн Харц зачесалось написать книжку с героически-возвышенным посылом, и чтоб герой непременно должен был пролить кровь на востоке… Я был уверен, что он от меня отстал. И вот пожалуйста!
Друзья засмеялись:
— Так а что? Помог бы, может, с гонорара бы что поимел.
— Мне консультировать для дамской истории? Любовь, ревность, терзания, блуждания под окнами... Не-е-ет, без меня. Не в моих принципах потакать амбициям какой-то бляди, которая, вместо того чтобы заняться делом, самоудовлетворяется с печатной машинкой.
Фриц скривился:
– Что в том плохого? Не знаю, посыл у этой Харц высокий… Шефферлинг, тебя послушать – прям сам никогда не влюблялся, не ревновал, камушки в окна не бросал по ночам. Не трепи, а?
Я призадумался.
— Ну было, конечно. И под окнами бродил, и цветы дарил, клялся, что люблю навечно. Так жарко клялся, ну так клялся... — под общий смех я недвусмысленно хлопал ладонью по кулаку. — Но!.. Но чтобы ревновать – никогда.
Сослуживцы переглянулись:
— Прямо никогда?
— Слово офицера. Нет, я что, похож на идиота?
— Скорее павлина.
— …или индюка!
Я швырнул в ухмыляющиеся рожи фисташковой скорлупой.
– Ну давайте, умники, объясните мне, если дама пустоголовая дура, почему я должен мучиться? Это у самок заложено выбрать самый крепкий хер и удержаться на нем любой ценой, чтобы заделать как можно больше потомства от достойного. Вот они и ревнуют. Наш же инстинкт — оплодотворить как можно больше самок. У нас нет природной привязанности к одной. Это привитое понятие.
Фриц был явно настроен скептически:
—
