вернулась бы во Францию", — подумал я с улыбкой, глотнул шампанского.
Вдруг на глаза набросили повязку, пролаяли какую-то абракадабру из русских слов и, подгоняя "дулом" в спину, велели пошевеливаться. Должно быть, благоухавшие парфюмом и латакией[9] "партизаны" находили подобное остроумным.
Я не любил ни сюрпризы, ни их ожидание.
— Расслабься. Сиди и не нервничай. Шуток совсем не понимаешь, — шепнула Чарли.
Она прикрывала мне глаза ладонями, потому что повязку я снял сразу.
Музыка стихла, перешли на шепот гости. В тишине голос Алекса звучал ровно, мелодично:
— В нашем лучшем из миров есть явления, которые невозможно представить без определенных составляющих. Лес без деревьев, океаны без вод. Еврей без латы[10]. Радио без Геббельса[11]... В ряд подобных невероятностей я бы поставил Леонхарда Шефферлинга без сигареты и... Йорга. Признаюсь, я не сдержал слез, когда узнал, что здоровяка Йо больше нет... Без преувеличения, Йорг был не просто псом. Другом. Другом с большой, выбитой золотом буквы. Для нас всех... Так повелось, собачья жизнь коротка. Но зачастую она вызывает больше уважения, чем долгая полоса человеческой жизни. Ведь если бы не этот бравый пес, нам бы не пришлось веселиться сегодня в роскошной гостиной, не поднимать "Луи Родерер"[12] за ее хозяина...
— Пока прелюдия кончится, "Луи Родерер" выдохнется, — сказал я.
Последовал легкий смех, утомленный вздох барона.
— Шарлотта, закройте офицеру ладошкой еще и рот. Сделайте одолжение. Благодарю. Итак, Леонхард снова с нами, портсигар при нем. Но он один. И дабы не подрывать устои мироздания...
Что-то происходило.
Я убрал руки Чарли в тот момент, когда на колени поставили корзинку в пестрых лентах. Ткань со свастикой пошевелилась, из-под нее показалась голова с острыми ушками. Все умиленно заулюлюкали, захлопали, потянулись руками — и щенок нырнул обратно под флаг.
— Дезертир! — засмеялась Чарли. — Ну ничего. Ставлю сотню, что к ноябрю новобранца вымуштруют. Слышишь, негритенок?
— Вы меня разочаровываете, Шарлотта, — глаза Алекса сверкнули как его бриллиантовые запонки. Теперь стали понятны заговорщические перемигивания с Кристианом по углам. — Неужели вы допустили мысль, что барон Александр фон Клесгейм позволит подарить другу чепрачного щенка, которых превеликое множество от Британии до Мартиники? Но-но, обижусь. Лишь единичный процент немецких овчарок может похвастать черным окрасом. Так что, Харди, у тебя на руках элита элит. Рейхсдойче[13]. Ни еврейской, ни славянской, ни прочей крови. Зиппенбух[14] впору в СС.
"Эксклюзив" дрожал, сердечко бешено колотилось. Йорг так жался к груди, когда я купил его лет в шестнадцать на свои деньги. Родители думали, "сын самозабвенно копит на легкий мотоцикл" и на полдня из города уехал за ним же...
— Харди, не прислоняй к форме. Шерсть налипнет, — мать криво улыбнулась. — Довольно неожиданный сюрприз... Правда, такие подарки неплохо согласовывать заранее. Мало ли. Некоторые принципиально не заводят новых питомцев взамен умершим. Особенно собачники. Считают, найти другу замену, значит, предать. Так ведь, милый?
Алекс невозмутимо пригубил вина:
— Кристиан, ты пророк. Как в воду глядел. Магда, не волнуйтесь. Я учел и это обстоятельство. Потому остановил выбор не на немецком доге, а овчарке. Чтобы стать вашему сыну не новым другом, а подружкой.
Я спустился на землю. Спешно глянул подарок с обратной стороны...
— Наха-ал! — смехом Чарли заразился весь зал. Даже Алекс манерно прикрывал улыбку.
Рассмеялся и я. Шутка с пленом и партизанами была идиотской, но... Сказать, что был тронут, не сказать ничего.
Уединившись, я разглядывал медальон на ошейнике с выбитой монограммой. Наш тайный знак из начальных букв имен. Мальчишество, глупый привет из детства. Правда четвертого "евангелиста" Хорста среди гостей не наблюдал. Чарли предупреждала, он сильно изменился. Прикрылся занятостью, даже когда Алекс выкроил время для штаркбирфеста[15]. Хосси и отказался от посиделок с друзьями в Лёвенбройкеллере на Штигльмайерплац[16]? Явление невообразимее радио без Геббельса.
— ...пожалуйста, милый, не спорь со мной! — мать, бледная и возмущенная, трогала лоб, в замешательстве ходила из стороны в сторону. — Конечно же, мы все любили Йорга, как члена семьи. Но вспомни его юные годы. Сгрыз счастливые охотничьи сапоги Георга. Испортил антикварное кресло из библиотеки. Он же ел больше нас всех! А запах? Боже... Овчарка, это которая волосатая? Еще и сука! Значит, течки... Боже, боже, что же это будет?
Я любовался Асти, сопевшей у меня на руках в намерении сгрызть с кителя пуговицу. Имя возникло спонтанно, после того как она едва не вылакала весь бокал шампанского.
— ...Нет, еще один конец света я не вынесу! — мать была настроена решительно, как никогда. — Собака в доме не останется. Это мое последнее слово! Мы не для того с отцом тратились на новый паркет и мебель!.. Ты меня слышишь?!
С подробными распоряжениями я отдал девочку подошедшей Эльзе. Послав пару воздушных поцелуев ушастой головке, выглядывающей из-за плеча горничной, ответил матери:
— Я тоже не для того воевал, чтобы жить под боком с большевистской сукой. Или ее течки для тебя не особо обременительны? Так что, если собакам в доме не место, передай кузине, пусть резвится сегодня. Завтра ее тоже здесь не будет. Вот мое последнее слово.
3
Мюнхенский филиал Лас-Вентас[17] тянул шеи в предвкушении. Под испанский гитарный бой сразу трое тореро дразнились малиновыми мулетами [18]. Разъяренный бык, шаркая туфлей, ревел и грозил рогами. Правда, оленьими.
— Какое шутовство не придет в голову после бокала вермута... Коррида — это же экстаз. Завораживающий бой. Поэзия песка и крови. Там убийцы быков не машут в вечерних платьях шелковыми простынями. Там настоящие мужчины. Бесстрашные, породистые, жестокие.
— И с комплектом запасных я…
Вроде секунду назад рядом топтался с блокнотом Кристиан и сокрушался, что работа над монографией Гёльдерлина[19] идет из рук вон плохо. Теперь на его месте стреляла глазками пухленькая блондинка.
— …я-я-явно фройляйн преувеличивает отвагу испанцев. Рисковать в нелепом петушином костюме и убивать в угоду толпе — сомнительное занятие для мужчины.
— Кажется, я задела честь немецкого мундира? Простите, Леонхард, это вышло случайно. Да, еще примите искренние восхищения. Уютный дом, легкая атмосфера, много забавностей. Гадалка — настоящая находка, бриллиант! Представляете, сегодня мне суждено встретить будущего мужа и отца моих детей. Ха-ха-ха!.. Клянусь, давно я так не смеялась! В полночь обещали еще спиритический сеанс. Пойдете?
Я припомнил странное оживление перед библиотекой. Как ни странно, но и среди мужчин нашлось немало мистиков и авантюристов.
— Сходите обязательно. Как же ее?.. Мадам Паулин вроде. Она раскладывает таро, гадает по руке. В точности ярмарочная гадалка! Знаете, таких сажают в шатер на сельских ярмарках, и они вглядываются в хрустальный шар. Забава суеверной деревенщины, — трещала блондинка с явным берлинским произношением. — А одна девушка вышла в слезах, да. Бедняжка выглядела ужасно расстроенной. Это за десять-то рейхсмарок!
В запале азарта бык едва не опрокинул чашу с пуншем. Улыбка собеседницы стала еще надменнее:
— Полюбуйтесь, почтенный господин скачет, как мальчишка, прячется за столами и юбками.
— Быть может, ему просто весело?
— Весело? А если, представим, что этот бык… из абвера[20], например?
— Герр Хольц-Баумерт из абвера? Хм… Впрочем, охотно верю. Бык из абвера. Тореро из гестапо[21]. Сельская ведьма Паулин — новобранец Аненербе[22].
Блондинка игриво замахнулась ладошкой:
— Какой вы... Я же серьезно!
— Именно. Фройляйн слишком серьёзна к невинным играм. Абвер, гестапо, прачечная. Все они люди, а людям, как известно, веселье не чуждо.
Тореро визжали, когда бык хватал их за талию и ниже. Если при этом терял рога, то спотыкался и комично чертыхался на радость захмелевшей, с набитыми животами публике.
— Леонхард, признайтесь, мне кажется, или вы не узнаёте меня? — блондинка все еще стояла рядом.
— Конечно узнал, – отвечал я. – Только сомневаюсь между Марией Магдалиной, Лукрецией Борджиа и кайзером Вильгельмом. Кофе с мороженым или пирожные, не желаете? Подают десерт.
Даже не взглянув на дальний стол, блондинка полностью повернулась ко мне. Глаза блестели, на щеках появились ямочки:
— Спасибо, но нет. Кофе на ночь вредно, а пирожные я уже оценила. Грецкие орехи надо прокаливать на сковороде, тогда они не будут горчить. И все же, Леонхард. Неужели совсем нет догадок? Присмотритесь повнимательнее. Только без шуток.
Я присмотрелся. Круглолицее дитя с румянцем во всю щеку, крохотным напомаженным ртом и злыми кошачьим зубками. Не девушка, а трафарет для открыток ко Дню Матери.
— Без шуток? — я тоже перешел на полушепот. — Хм... Дайте подумать. Если учесть осведомленность в деревенских развлечениях и тайнах кухонного ремесла, восторг от рядового вечера... Переглядывания с тем господином в летах... Хольц-Баумертом... Сложив всё вместе, полагаю... – Я поманил – она послушно подставила надушенное ушко: – Полагаю, фройляйн – очередная провинциальная стерва на охоте за куском жирного баварского пирога.
Берлинка отшатнулась, раздула ноздри, как кобра капюшон, и... рассмеялась:
— Нет, какой вы все-таки... Провинциалка?.. Я? Ха-ха-ха!.. Хорошо. Раз так, давайте познакомимся заново. Ильзе, — подала она руку и сразу же отдернула ее: — Не Элизабет! Потому что Ильзе — самостоятельное древнегерманское имя. Извините, но почему-то всем приходится разжевывать элементарные вещи. Как будто никто не бывал в Гарце[23], не видел развалин Ильзенштейна[24], в речке не плескался и сказку про принцессу Ильзе впервые слышит. Ах, Леонхард… Вы точно безумец. Нет, вы матадор, коварный убийца быко... – и тут же вскрикнула, не договорив.
Не притяни я за руку, «бык» снёс бы её.
Кому все свистели и аплодировали — неясно. Учитывая длину рогов и скорость, бросок мог кончиться печально.
— Кажется, царственный Генрих [25] только что спас мою жизнь?.. — тихо спросила Ильзе.
Опасность миновала, а "принцесса Гарца" все еще держалась за меня.
В мыслях о всякой ерунде щелкал крышкой зажигалки. Так дошёл до уборной — хотелось перекурить вдали от поднадоевшего шума. Толкнул дверь и замер с неприкуренной сигаретой.
Сливной бачок шумел.
Облокотившись на умывальник, Хольц-Баумерт тяжело дышал. Морщился, сплевывал. Вероятно, недавно рвало.
— Простите… – Я вынул сигарету. – Всё в порядке?
Он поднял налитые кровью глаза. Я кивнул. Хотел уйти, но получил отмашку вернуться:
— Стой… На два слова, пока одни… Уф…
Он приложил ко лбу мокрое полотенце. Прошелся взад-вперед по уборной. Выглядел паршиво. Хотя и до дурачеств с рогами я отметил, как сдал за три года Хольц-Баумерт. Расплылся. Лицо стало одутловатым, серо-землистым. От прежнего облика остались лишь вдавленный шрам через лысину, прямоугольник усиков и острый взгляд.
— Досье получил. Ознакомился, — сипло начал он. — Значит, Клаус Леонхард Шефферлинг. Рейхсдойче. В тридцать первом вступил в НСДАП, в ноябре тридцать восьмого — в СС. Участник Польской и
