«Подайте же чару большую мою,
Ту чару, добытую в сече,
Добытую с ханом хазарским в бою, —
За русский обычай до дна её пью,
За древнее русское вече.
За вольный, за честный славянский народ!
За колокол пью Новаграда!
А если он даже и в прах упадёт,
Пусть звон его в сердце потомков живёт —
Ой ладо, ой ладушки-ладо! »
…………………………………………………
Да правит по-русски он русский народ,
А хана нам даром не надо!
И если настанет година невзгод,
Мы верим, что Русь их победно пройдёт, —
Ой ладо, ой ладушки-ладо! ».
Итак, «по-русски», для Толстого означает – «по-европейски», «по-варяжски». С опорой на решения народных собраний (вече), с выборностью должностных лиц, с их ответственностью перед избирателями. Как в Новгородской Республике, где главные – не князь и его люди (ограниченный настолько, что не имеет права даже приобретать землю), а посадник (которого мы бы в наши дни назвали «выборным президентом»), смотритель рынков и арбитражных судов тысяцкий, «кончанские» (районые) и «уличанские» старосты (выборные главы местного самоуправления) и т. п.
Как в Великом Княжестве Литовском, сходном по модели управления с Новгородчиной и бывшем в XIV веке реальным претендентом на «вбирание в себя» всех русских земель в конкуренции с Москвой. А Литва не была под монгольским игом!
Как пишет в своём исследовании о Толстом В. И. Новиков, «…Киевская Русь была любимой эпохой Алексея Толстого. Работая над «Царём Борисом», он мысленно обращался взором к тому отдалённому историческому периоду: ему казалось, что Годунов пытался первым – задолго до Петра I – повернуть историю вспять и возвратить Россию в число европейских государств, как это было при Ярославе Мудром. …из этих размышлений в «Царе Борисе» выросла фигура датского принца Христиана (жених Ксении Годуновой). Толстой со страстью погрузился в чтение книг о домонгольских временах Руси. Поэтическим плодом этих занятий стали две следующие баллады: «Песнь о Гаральде и Ярославне» и «Три побоища».
Известно, что после Батыева нашествия, разорения двух третей русских городов и земель, оставшиеся в живых князья, уверившись в невозможности сопротивляться Степи собственными силами, разделились на два «лагеря». Одни спокойно перешли под суверенитет хана во имя сохранения земли и веры и сопротивления Литве и тевтонам (монголы не оседали на русских землях и до поры не трогали устройство церкви). Другие наоборот – искали союза с Центральной и Западной Европой и Ватиканом, готовые поступиться православием во имя сохранения того, что мы назвали бы сейчас «цивилизационной европейской идентичностью», надеясь на общий «крестовый поход» против татар.
Наиболее известными представителями первого лагеря были Александр Невский и его потомки – Даниил Московский, Иван Калита и т. д.
В другом лагере оказались Даниил Романович Галицкий и родной брат Невского Андрей.
В этом старом «цивилизационном», геополитическом споре А. К. Толстой, несомненно, на стороне вторых. Как был он в своём XIX веке на стороне «западников» в их извечном споре с охранителями-консерваторами. Как был бы он наверняка противником «евразийцев», доживи до их появления. Известна его фраза: «Когда я вспомню о красоте нашей истории до проклятых монголов, мне хочется броситься на землю и кататься от отчаяния».
Что ж, выход – в норманизме? В якобы скандинавских корнях «русов»? (что не подтверждается современными историками).
В 1869 году о своих «норманнских» балладах Толстой писал: «Занимаясь норманнским периодом нашей истории, я наткнулся на факт вполне известный, но весьма мало использованный, а именно – замужество дочерей Ярослава… У Ярослава было три дочери – Елизавета, Анна и Анастасия. Анна вышла замуж за Генриха I, короля Франции, который, чтобы посватать её, послал в Киев епископа Шалонского Роже в сопровождении 12 монахов и 60 рыцарей. Третья дочь, Анастасия, стала женой короля Венгрии Андрея. К первой же, Елизавете, посватался Гаральд Норвежский, тот самый, что воевал против Гаральда Английского и был убит за три дня до битвы при Гастингсе, стоившей жизни его победителю. Звали его Гаральд Гардрад, и так как он тогда находился ещё в ничтожестве, то и получил отказ. Сражённый и подавленный своей неудачей, он отправился пиратствовать в Сицилию, в Африку и на Босфор, откуда вернулся в Киев с несметными богатствами и стал зятем Ярослава. Вот сюжет баллады. Дело происходит в 1045 году, за 21 год до битвы при Гастингсе.
…исторический контекст баллады «Три побоища»: «Смерть Гаральда Гардрада норвежского в битве с Гаральдом Годвинсоном английским; смерть Гаральда английского в Гастингском сражении; разбитие Изяслава на Альте половцами. Эти три битвы случились: первые две в 1066, а последняя в 1068, но мне до этого нет дела, и я все три поставил в одно время. Гаральд норвежский был женат на Эльсе, дочери Ярослава. Сын же Ярослава, Изяслав, был женат на дочери Болеслава польского, а брат его, Владимир, на Гиде, дочери Гаральда английского. Сам Ярослав — на Ингигерде, дочери Олафа шведского. Анна, дочь Ярослава, была за Генрихом I французским, а другая дочь, Агмунда, за Андреем, королём венгерским. Я напоминаю Вам об этих родствах, чтобы объяснить весь норманнский тон моей баллады».
Скандинавы не устанавливали, а нашли уже вполне установившееся вече. Заслуга их в том, что они его сохранили, в то время как гнусная Москва его уничтожила – вечный позор Москве! Не было нужды уничтожать свободу, чтобы победить татар, не стоило уничтожать деспотизм меньший, чтобы заменить его большим. Собирание русской земли! Собирать – это хорошо, но спрашивается -что собирать? ».
Прав ли Толстой в своей историософии? Далеко не безупречен. И это было видно уже в его время. Далеко не все соглашались с такой его трактовкой отечественной истории и оценками событий – даже в близких поэту литературных кругах. в близких поэту литературных кругах. И. А. Гончаров находил «норманнские баллады» «посредственными и недостойными пера такого общепризнанного мастера». Для читающих людей, хоть немного знакомых с историей Руси хотя бы по работам Соловьёва, было очевидно, что Толстой сильно идеализирует и Киев, и Новгородчину. По существу, он создавал Русь-Утопию, только помещал её не в будущем, как большинство писателей-утопистов, а в прошлом.
Что ж, во всяком случае, легендарные сюжеты и мифотворчество способны воодушевлять. А помогать читателю не предаваться унынию само по себе полезно – пусть и с несколько наивной, «подростковой» увлечённостью рыцарями и замками.
Со временем поэт «переключился» с истории на былины. И к концу 60-х его взгляды уже ближе к славянофильству. Особое значение здесь имеет его большая двухчастная баллада «Песня о походе Владимира на Корсунь». Для неё характерна «резкая смена тональности»: в первой части преобладает ирония над архаичными полуварварскими порядками Киевщины X века, но во второй – патетика, связанная с крещением, с обновлением народа и страны. Во всяком случае, от этой былины веет жизнеутверждающей бодростью.
3. «НЕТОЧНЫЕ РИФМЫ» А. К. ТОЛСТОГО
Рассматривая баллады, следует не забыть ещё об одной своеобразной и интересной «заслуге» Алексея Константиновича перед фоникой русской поэзии: активное использование, «узаконение» в высокой литературе, «легализация» неточных рифм.
Считается, что в XVIII и начале XIX века заударные гласные в русских стихах произносились так же отчётливо, как и ударные. Это было время «господства» точных рифм, так как ясная артикуляция заударных звуков не позволяла считать таковыми рифмами приблизительные созвучия. Стихотворная речь была особой, возвышенной, отличалась от разговорной и, более того, противостояла ей по стилю.
Но с развитием реализма – и в прозе, и в стихах – стала больше цениться естественность речи. Поэтическая речь стала более «обыденной». Одним из проявлений этого стало неотчётливое произношение с середины XIX века заударных гласных, что создало предпосылку для появления неточных рифм.
По нашим «меркам», тем не менее, подобные рифмы в стихах А. К. Толстого очень даже точные: ударные гласные совпадают, следующие за ними согласные тоже совпадают. И оказалось, что этого достаточно, чтобы возникло созвучие, не режущее слух! Заударные гласные могут различаться, но это даже хорошо, и придаёт фонике стихотворения большую свободу, иной окрас и оттенки. Но в то время это было смелым новаторством. Такие рифмы теория стихосложения называет приблизительными. Этот термин тоже впервые применил А. К. Толстой.
В письме Б. М. Марковичу от 4 февраля 1859 года граф приводил как пример приблизительных рифмы из своей поэмы «Иоанн Дамаскин» («стремнины – долину», «имя – ими», «нивах – счастливых») и рассуждал: «Гласные в конце рифмы, если ударение на них не падает, по моему мнению, совершенно безразличны и значения не имеют. В счёт идут и образуют рифму только согласные. По-моему, безмолвно и волны рифмуют куда лучше, чем шалость и младость, чем грузно и дружно, где гласные в точности соблюдены. Мне кажется, что только малоискушённый слух может требовать совпадения гласных…».
[justify]Алексей Константинович отстаивал допустимость и желательность приблизительных рифм, прибегая не только к чисто языковым, но и к эстетическим аргументам: «Приблизительность рифмы, в известных пределах, совсем не