Трудно не восхититься чуткостью Толстого к начинающимся и оказавшимся наиболее плодотворными изменениям в европейской живописи. Через несколько лет начнут писать свои картины импрессионисты – в совершенно новой технике, сосредоточив внимание на тональных, цветовых отношениях на полотне – «в ущерб» точному рисунку и гладкой поверхности. Создадут удивительное ощущение вибрации на своих полотнах благодаря подрагивающим, переливающимся мазкам – не вполне «точным» с точки зрения прежней старой школы рисунка и гладкописи. «Выжав» всё возможное из максимально точного изображения, живописцы сделали шаг «вглубь», что позволило живописи сохраниться и не «проиграть конкуренцию» фотографии.
Сравнение характера рифм с живописной манерой свидетельствует, на мой взгляд, и о чутком предвосхищении автором «Дамаскина» стремления с синтезу искусств, захватившего русскую творческую интеллигенцию много лет спустя. Применительно же к середине и второй половине XIX века можно говорить, как минимум, о более свободной манере в русской поэзии как источнике новых эстетических эффектов, о существенном «расширении репертуара» русских рифм. Процесс этот привёл в начале XX века к совсем уже смелому отступлению от точности рифмы в творчестве, например, футуристов. Но в погоне за «свежестью» поэтической речи сближение её с живым произношением нельзя не признать удачным приёмом.
4. СОЕДИНЕНИЕ РОМАНТИЧЕСКОЙ БАЛЛАДЫ С САТИРОЙ
Наиболее известными «выпадами» Толстого против нигилистов и «материалистов-прогрессистов» стали две опубликованные на страницах «Русского вестника» в 1871 году баллады: «Поток-богатырь» и «Порой весёлой мая» (первоначальное название «Баллада с тенденцией»). В соединении романтической баллады с сатирой «на текущий момент» явно просматривается пример и опыт Генриха Гейне – любимого поэта А. К. Толстого (а Алексей Константинович, как известно, знал в совершенстве немецкий язык и писал на нём оригинальные произведения. Да и «Из Афин в Коринф многоколонный» – один из лучших переводов Гёте на русский язык, не зря сидел в детстве на коленях у «веймарского старца»! ).
«Поток-богатырь» Толстой считал своим политическим credo, и не раз с гордостью вспоминал, что она вызвала в его адрес резкую критику, доходящую до оскорблений. Сюжет начинается с традиционного «пира» – разумеется, у киевского князя Владимира, потом былинный герой засыпает и пробуждается в современном автору Петербурге:
«…Пробудился Поток на другой на реке,
На какой? не припомнит преданье.
Погуляв себе взад и вперёд в холодке.
Входит он во просторное зданье.
Видит: судьи сидят, и торжественно тут
Над преступником гласный свершается суд.
Несомненны и тяжки улики,
Преступленья ж довольно велики:
Он отца отравил, пару тёток убил,
Взял подлогом чужое именье.
Да двух братьев и трёх дочерей задушил —
Ожидают присяжных решенья.
И присяжные входят с довольным лицом:
«Хоть убил, — говорят, — не виновен ни в чём! »
Тут платками им слева и справа
Машут барыни с криками: браво!
И промолвил Поток: «Со присяжными суд
Был обычен и нашему миру,
Но когда бы такой подвернулся нам шут,
В триста кун заплатил бы он виру! »
А соседи, косясь на него, говорят:
«Вишь, какой затесался сюда ретроград!
Отсталой он, то видно по платью,
Притеснять хочет меньшую братью!...
…И, увидя Потока, к нему свысока
Патриот обратился сурово:
«Говори, уважаешь ли ты мужика? »
Но Поток вопрошает: «Какого? »
«Мужика вообще, что смиреньем велик! »
Но Поток говорит: «Есть мужик и мужик:
Если он не пропьёт урожаю,
Я тогда мужика уважаю! »
«Феодал! — закричал на него патриот, —
Знай, что только в народе спасенье! »
Но Поток говорит: «Я ведь тоже народ.
Так за что ж для меня исключенье? »
Но к нему патриот: «Ты народ, да не тот!
Править Русью призван только чёрный народ!
То по старой системе всяк равен,
А по нашей лишь он полноправен! »
Тут все подняли крик, словно дёрнул их бес,
Угрожают Потоку бедою.
Слышно: почва, гуманность, коммуна, прогресс,
И что кто-то заеден средою.
Меж собой вперерыв, наподобье галчат,
Всё об общем каком-то о деле кричат,
И Потока с язвительным тоном
Называют остзейским бароном».
«Баллада с тенденцией» ещё более едкая. Молодые влюблённые в старинном наряде идут по цветущему лугу; невеста восхищается окружающей красотой, на что жених начинает свою проповедь в духе предельного утилитаризма «прогрессистов» (вырубить романтический сад, засеять освободившееся место репой и т. п. ).
Солженицын считал «Поток» слишком «публицистичным и грубым», «лобовым» произведением. Нигилистов же и начинающих борцов против искусства Алексей Толстой, по мнению Александра Исаевича, «разгадал вовремя и пришпилил крепко».
Известно, что славу сатирика Толстому принесли не баллады, а «подпольные», неопубликованные произведения – поэмы «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева» и «Сон Попова». Но означает ли это, что опыт сатирической баллады в творчестве поэта не удался? Не думаю. «Поток» технически, лёгкостью – не уступает «Истории». Сказалась, видимо, любовь российских читателей к запретной литературе. «Подпольные поэмы» Толстого переписывались и широко разошлись по всей стране, вызвав многочисленные подражания намного меньшей художественной ценности, чем оригинал – вплоть до эпохи Горбачёва.
5. «СЛЕПОЙ» КАК ОБРАЗЕЦ ПОЗДНЕЙ БАЛЛАДЫ-ПРИТЧИ А. К. ТОЛСТОГО
В некотором смысле поэтическим завещанием Толстого стала его последняя баллада «Слепой». Её сюжет: княжеская охота в лесной чаще; во время трапезы дружинники предлагают пригласить слепого гусляра, которого встретили поблизости; но старик идёт слишком медленно, опаздывает на княжеский обед и, ничего не подозревая, поёт свою лучшую песню «пустому месту»: все уже уехали. Но и осознание этого факта не вызывает у певца ни обиды, ни потрясения: сказитель признаётся самому себе, что всё равно не в силах был бы удержать песню, рвущуюся из его груди, и всё равно будет выпевать всё, что бродит в нём – независимо от отношения слушателей и даже от их наличия.
«…Она, как река в половодье, сильна,
Как росная ночь, благотворна,
Тепла, как душистая в мае весна,
Как солнце приветна, как буря грозна,
Как лютая смерть необорна!
Охваченный ею не может молчать,
Он раб ему чуждого духа,
Вожглась ему в грудь вдохновенья печать,
Неволей иль волей он должен вещать,
Что слышит подвластное ухо!..
И кто меня слушал, привет мой тому!
Земле-государыне слава!
Ручью, что ко слову журчал моему!
Вам, звездам, мерцавшим сквозь синюю тьму!
Тебе, мать сырая дубрава! »
Это – декларация принципа творческой свободы, принципа «Искусство ради искусства», близкого Толстому. Ведь и «Иоанн Дамаскин» о том же! – богослов и поэт оставляет двор своего просвещённого покровителя (почти автобиографическая ситуация Толстого – друга Александра Второго: «Государь, служба, какова бы она ни была, глубоко противна моей натуре…» ). И любимая Достоевским баллада «Илья Муромец» о том же – уход состарившегося богатыря от двора ради сохранения внутренней свободы.
[justify]Баллада «Слепой» была переведена на немецкий язык Каролиной Павловой и положена на музыку выдающимся венгерским композитором и пианистом, личным другом