9.Романовы
Нет, что ни говори, Москва - «большая деревня». Сколько раз в этом убеждался. Можно жить в одном подъезде, на одной лестничной площадке и годами не встречаться. А здесь только полгода прошло каких-нибудь, и вот он, Сашка. Сидит у Павелецкого вокзала, за столиком под зонтом и пиво из бутылки сосет. А что еще в такую жару можно делать? И уже третья или четвертая пустая посудина рядом. И старушка недалеко пасется, чтобы выпросить эту тару. Да, видно, неопытная еще, не знает, как подойти.
- Здорово, братан. - Виктор рядом на пластмассовый стул грохнулся. Заросший как черт, борода несуразная, рыжая, до глаз почти. Глаза веселые и хитрые. - Аллах акбар! Ну, вот, я тебя и нашел. А ты ничего, зимой-то похуже выглядел. Я тебя долго искал. Почти нашел в госпитале. Я туда - спрашиваю, «где тут Пианист долечивается?», а ты накануне успел слинять, неуловимый. Все! Вот он. Рассказывай. А черт, ты так и не? И блокнот с собой не таскаешь? Ладно. Есть газета, есть ручка, пиши. Хотя подожди. Что пьешь, какую бурду? Жарко, а то бы водочки принять на грудь. Ладно, я мигом, пивом тоже затарюсь. Тебе еще взять? Маманя, не стой над душой, возьми за ради Бога эту стеклотару, да в тенек иди куда-нибудь, подожди малость, еще «хрусталь» будет.
Убежал к палатке.
Старуха подошла неловко так, попыталась побыстрее как-нибудь. Только вот одна бутылка все-таки упала, треснула. Саша зажмурился крепко, как от боли, руку запустил в карман и помятые десять тысяч ей в кошелку старенькую положил. Махнул рукой, иди, мол, иди, какие благодарности. А тут и Виктор вернулся, в каждой руке по три бутылки...
- А вот и мы со снарядами. Давай, старшой, заряжай бронебойными.
И сам ногтем большого пальца пробку пивную. В зонт над столиком стукнула и откатилась на тротуар.
- Что ты там написал? «Кто ты?» Это, стал быть, про меня спрос? Что тебе сказать. Работа у меня такая, понимаешь, что-то вроде золотаря, ассенизатора вроде. Еще проще - говночистом, дерьмо убираю, которого завелось прилично у нас. Тебя искал, хотел предложить ко мне напарником. Понимаешь, снайпер нужен. Кстати, ты все-таки, ту стерву из прибалтики, замочил, а себе на счет не поставил. Хотя когда было, она тебя тоже «поцеловала», отметила, а потом уж из гранатомета «духи» тебе добавили - балкой по ногам и по башке наладили. Думали, вообще тебе кранты. Выкарабкался. Видал, все про тебя знаю. А як же! Кто владеет информацией, тот...
Машина резко затормозила рядом. Виктор запомнил – «Ауди-100» черная, и номер тоже. Из машины выскочила женщина, обошла вокруг, открыла дверцу пассажира. Потом быстро подошла к столику, схватила за руку Сашку и так решительно сказала: «пошли!», что невольно Сашка подчинился, пошел, сел в машину, дверь закрыл. Машина рванула и на желтый свет успела проскочить перекресток.
Совершенно опешил Виктор, глядя вслед. Потом кулаком в стол так дал, что бутылки по нему запрыгали, как кегли какие.
- Сукин кот! Бабник! Блин, все равно я тебя достану, бабник, твою мать - сказал уже тише, улыбаясь в бороду кудлатую. Оторвал край газеты с Сашкиными каракулями «кто ты?», подумал про себя, «кто-кто, зуй в пальто», написал рядом номер машины, сложил обрывок аккуратно и положил в карман.
***
Машина несется по Садовому кольцу. У Инны Васильевны очень агрессивная манера вождения. Для нее не существует правил, гаишников и другого транспорта. Уже много лет совершенно безотказно действует такой прием. Если замечает полосатую палку, направленную на ее машину, резко тормозит, и быстро выйдя из машины, выдает такую матерную тираду, основной смысл которой сводился, если перевести на нормальный язык, «сколько это еще можно терпеть, и когда, наконец, ее будут узнавать в лицо!». Быстро так же садится и уезжает. И долго еще потом гаишник чешет репу, соображает, то ли он что-то сделал не так, не того тормознул, то ли его просто лохонули.
Это случилось уже на проспекте Мира.
- Ну, и куда мы едем?
Это прозвучало так неожиданно, что Инне пришлось резко затормозить, иначе могла запросто врезаться в выезжавший с остановки троллейбус. Кое-как припарковалась к обочине и только тогда, потерев пальцами виски, наконец, произнесла:
- Так... Мы уже научились разговаривать. Уже лучше, вернее, очень хорошо - меньше забот, - и видя, что Саша пытается открыть дверцу, предупредила:
- Даже не думай. После всех моих поисков, после того, как... даже не надейся от меня удрать - и тут же подняла стекло с его стороны - Вот так, будет надежнее.
- Ну, и что дальше? - Саша криво улыбнулся, и, развернувшись на сидении, нахально уставился на нее. Потом как собака, вытянул вперед нос и шумно понюхал. Но, видимо, они друг друга стоили.
- Что, сучкой запахло? Тоже не надейся. Вот это видел - и перед его носом возник маленький костистый кулачок, - Сиди и помалкивай. Побудь еще полчаса немым, это тебе идет. Мы сейчас поедем, а по дороге я попытаюсь тебе кое-что объяснить.
Но, как это не может показаться странным, дальше всю дорогу, они оба молчали. Саша искоса поглядывал на нее, и мало помалу ему начинала все больше и больше нравиться эта мордашка. Было в ней что-то такое. Если ли бы не эта жесткая складка у губ, можно было дать ей, лет двадцать пять, двадцать шесть. Но перевел взгляд на шею и понял, что тут все же за тридцать, а то и все сорок. Под голубой мужской рубашкой, расстегнутой чуть ли не середины, краешек смуглой упругой должно быть еще груди. Скользнул глазом ниже, отметил про себя классные коленки. И, успокоенный таким обзором, дальше стал смотреть только вперед. Тем более, что в этом направлении за МКАД он уже зимой «путешествовал». Но после Королева свернули направо, успел прочитать указатель - Болшево и решил, «подождем-посмотрим».
***
Из-за зелени деревьев и кустов за старым, местами только новыми досками сияющими, забором, дома совсем не было видно. Прошли по тропинке мимо старых елей. Долго ковыряла ключом замок в двери на террасу. Наконец открыла и пригласила:
- Входи, здесь ты будешь жить - и на бровь, вопросительно поднятую, - Я же тебе все объяснила...
И только теперь вдруг, сообразила, что всю дорогу не сказала ни слова, а при этом самой казалось, что только и делала, что говорила, говорила, говорила.
Прошел в дом по-хозяйски, руки в карманах. Обошел весь, во все комнаты заглянул, в туалет, на кухню. Не поленился, по лестнице с террасы подняться на мансарду. Долго стоял там. Потом медленно спустился, сел на ступеньку нижнюю и достал сигарету.
- Давай все сначала. Теперь я заговорил, но кажется, оглох. Так что сначала все.
А что говорить, когда уже все выговорилось и рассказалось. Тоже закурила, пепельницу на пол поставила и села рядом на низенькую скамеечку.
- Понимаешь... - дымом сигаретным поперхнулась, раскашлялась до слез, и от этого как-то легче стало, свободнее. - Понимаешь. Я деловая женщина, у меня бизнес, скажем, между средним и крутым. Одинокая... совсем. А фирме, как это сказать, для расширения... В общем, лицо нужно. Представитель. Лейб. Понятно?
- Я тебе что, этикетка? С ГОСТом и знаком качества? Не хило. Меня так еще никто... не имел.
- Грубо. Тебе это не идет
- Ты даже знаешь, что мне идет?
- Я про тебя много знаю, почти все. Кстати, звездочку ты пивом обмывал? Покажи.
Нехотя полез в карман ветровки и достал медаль с планкой «триколор».
- Не разу вблизи не видела. Будешь носить, когда скажу.
- А если я не соглашусь?
- Тогда катись к такой-то матери. Денег дать на такси? И до электрички пять минут пешком.
- Подумаю. Сколько?
- Сколько платить буду? Как своему заместителю? А сколько хочешь?
- Штуку.
- Да, Саша, плохо ты меня знаешь. Это ничего, время будет еще. Для начала кладу тебе две, устроит?
- За мою морду чечены десять обещают.
- За мертвую морду, разово. Ты мне живой нужен, и постоянно. Думай до утра, а сейчас ты у меня в гостях. Надо твою награду обмыть или нет? Пойдем, посмотрим, что в этом доме есть, с зимы здесь не была. Вон и соседка дня три не приходила, поди. Цветы загибаются.
Нашлись и водка и коньяк. Консервы деликатесные, разные.
Устроились позади дома, в маленькой беседке, увитой диким виноградом. Сидели долго, пока совсем не стемнело. Говорила, в основном, Инна. Рассказывала о своей жизни. О муже, коротко, телеграфно – «был», в основном о деле, о планах.
Постелила на мансарде. И долго, уже лежа в постели, слушала, как ходил он наверху из конца в конец. Как спустился вниз, открыл дверь террасную, на крылечко вышел и пошуршал на листья сирени. По скрипящим полам подошел к ее двери и постоял минут пять, шумно выдохнул и пошел наверх. А Инна зубами верхними по нижнем губе, готова была соскочить с кровати и, как есть, в одной маечке
