младший, – он сделал ударение на последнем слове, – ему хотелось править всеми землями, принадлежащими не ему. Право наследования у меня, но я позволил ему владеть всем. Отец избаловал младшего сына, у него другая мать, моя умерла при родах, но воспитывала меня новая жена отца, как чужого, приёмного сына. Я не знал ласки и внимания матери, и отец изменился ко мне: он перестал думать обо мне как о наследнике, и после кончины, его избалованный юнец взял бразды власти себе. Мать помогала, пока жива была, но умерла как-то скоро, на радость сыну. Без родительского контроля начался худший период наших отношений. Я взял своих людей и переехал в вотчину своей умершей родной матушки. Здесь его власть заканчивалась, но мои невзгоды начались. Набеги, воровство – мы сделались врагами. Других соседей он не трогал, и к нему не совали свой нос, пока отказ не получил. За это поплатилась жизнью одна милая барышня, её звали Иола: красивая, умная – не пожелала идти за злого грубияна. Он отомстил, убив на глазах старушек, её старых тёток – те просили, плакали, но… Им оставалось жить не долго, а так бы и их прикончил.
Потом женился на двоюродной сестре, выше себя на две головы, характером были схожи, вот и полюбилась. А большое приданое пришлось по нраву, его-то он не пропустил – две сотни скакунов серебристой породы, скот, разных товаров… Жил бы, детей воспитывал, так не по душе такая жизнь: стал заглядывать по соседям, там – воровать, убивать. К другому поедет – бесчинства чинит и про меня не забудет. Простил бы его, жили как братья, а не забыл моего старшинства, покоя не давала моя незлобивость. Хуже прежнего лютует: калечит моих людей, что уж и работник никакой. Надоело так, да и люди ропщут – пришлось отпор дать, да так, что людишки его побежали кто куда. Он тех трусов догнал и плетьми бил, пока дух не выбил. Тогда уже головорезы к нему пошли: кто ни себя, ни другого не пожалеет. Да и деньги платил ли им? Ну уж, если пришёл на службу, уйти только мёртвый можешь. Все знали, боялись и бились за него до смерти – своей или жертвы.
Осерчали на него соседи, собирались мстить, но где им? Так видно мне, брату, уготовлена судьба прикончить душегуба. Сам не смог, люди пошли: знали – на смерть идут и шли. Остальное ты знаешь, а если что не рассказано осталось, так только слёзы: много беды натворил братец. Ох, много! А ведь жалел, всё жалел, всё бы сходило ему с рук и сейчас, когда бы ещё собрался.…
Про тебя узнал, что в плену «тот самый» и ждать некогда было, убьёт ведь. Но историю пепла, людского мора и будущей смерти – всего живого, он знал, все знали. Только ему для власти понадобилось: хотел дань брать за жизнь, люди платили бы, и у других народов взял бы плату, те тоже знают – боятся все.
Что бы ты сказал на то, что жизнь всех людей может зависеть от тебя одного? Я видел книгу, в которой говорилось о тайне, тебе её покажут, она хранится в старой келье, её берегут. Тебя отвезут туда сейчас, там есть ещё книги, но полезных нет, посмотри, может, увидишь нужную. Мне хотелось бы помогать тебе, но мешать нельзя, только ты способен понять нужную строку в письмах принца и принцессы. Это ещё одна тайна, и она связана с твоей напрямую, но и её мы не смогли раскрыть. Скоро ехать, приготовься.
Остин с трудом понимал, о чём говорил «настоящий» барон: начиная со смерти Эолы, которая умерла не двести лет назад и не сто, а двадцать-пятнадцать, всего-то. Старик нарочно запутал его, чтобы не омрачать жизнь семье своим рассказом, который стоил бы им жизни. Молчунами люди стали от страха: боялись барона и его людей, которые рыскали по соседям, как на своих землях.
