не идёт больше. Искать решения устал. Будто не бьётся оно – сердце.
«Искорени тоску, – голос внутри его звучал и несколько раз сказал, – больше не бойся, – через некоторое время тот же голос позвал, – иди ко мне, Остин». Ноги сами понесли к выходу, в келью монаха. Стучать не пришлось – дверь отворилась сразу, как только он подошёл к ней. Внутри большой кельи сидел монах. Пронзительно всматриваясь в Остина, он указал место рядом с собой. Угрозы не было, юноша прошёл и сел рядом с монахом.
– Сержусь на тебя, – он усмехнулся, – сержусь, но не о том я. Причина постов моих тебе понятна: я не решил серебряную нить прервать, от этого ты уцелел, а братия моя спит, но ты мне нужен сейчас. Поговорим потом, а пока ступай к себе в келью, да наружу не выходи.
Следом за Остином захлопнулась дверь, и он ушёл в свою келью. Теперь становилось ясно: кто, как Господь, решал судьбы людей, или делал вид, что решал. Сейчас Сон мог бы подсказать Остину решение, но он не шёл. В голове путались мысли, проносились чередой события последних дней – ничего больше.
«Если есть сила, которая мне поможет – она будет действовать. Как бы мне ни было плохо сейчас, решаются человеческие судьбы, невиновные ни в чём».
Схема расположения монастырских помещений такова, что без особого труда можно было попасть в любую монашескую келью, минуя главный вестибюль. Это было на руку юноше. Он решил воспользоваться общим правом гостя – быть где угодно в незапертых помещениях: это могла быть столовая или незапертая келья монаха. Остин отправился на поиски, чего – не знал ещё сам. Подсказки не было долго. Ходили служки, гости спрашивали друг у друга новости, но новостей не было. Хозяин всему происходящему готовил заклинания и не выходил к людям, об Остине тоже как будто забыл. Но так ли? Мысли приходилось держать под контролем.
Одно увиденное им небольшое происшествие заставило юношу взглянуть по-иному на своё заточение. Выход не скоро: люди ходили, разговаривали между собой и ничего не делали. В столовую не звали, еду не готовили, из кухни не доносились запахи приготовленных блюд. Только один человек, как и Остин, был озабочен, но причиной стал голод. Все, кто находился в монастыре во время «могучего заклинания», не испытывали голода и жажды. Этот человек новый, его впустили недавно, и он хотел есть. Остин посоветовал обратиться к служке, тот покажет, где можно найти еду. Новый человек поблагодарил Остина, но говорить с ним не стал: ни о себе, ни о цели прибытия в монастырь. Остин не стал допытываться, но выследил, где тот остановился. Находок не оказалось, этот человек всё держал в голове. Слежку установить не удалось, тот оглядывался, и, казалось, всё замечал. Тем интереснее он становился Остину. Может, он не прав: мало ли людей приходят в монастырь? Но этот на адептов магов похож не был – слишком «мирской»: не делает значительных выражений на лице и поведение не такое, как у местных обитателей – нервное. Подрагивающие руки показывают страх. Да, им всем надо бояться, но страх испытывал только этот «новенький». На нас действует заклинание, мы во многом ему обязаны: не спим, не едим, не испытываем страха. Поменяться с ним местами, решил юноша, но как? Заклятие с него мог снять маг, но не хотел. Это состояние чем-то ему полезно: он контролирует каждое наше движение. Кто, кроме игумена, снимет с него заклятие? Монахи из келий не выходят. Семь магов мертвы. Есть ли ещё кто-то в живых? Кельи заперты изнутри – не откроют, чужого они чувствуют. Остин закрыл глаза и представил маму с фотографии: он собирался войти в образ себя – маленького мальчика. Окрик его остановил: слишком явно Остин уходил из-под контроля мага.
– Остин! Иди в мою келью.
Юноша послушно отправился к игумену, но по пути его что-то задержало: звук, чих, покашливание – нельзя было определить точнее. Обернувшись, увидел «новичка», сидевшего на полу. «Будто чётки рассыпал», – мелькнуло в голове Остина. Но тот не шевелился, не делал знаков подойти или идти дальше. Юноша подошёл, подал руку для помощи, новенький не принял – молча смотрел, не моргая, в сторону. Остин поймал взгляд и увидел то, что лишило «новенького» способности двигаться и говорить. Сон. Опять Сон. Пришёл сам, не ожидая приглашения. Синий свет падает на руки, ладонь берёт Свет, он растворяется.
Сон:
– Я пришёл. Тебе нужна моя помощь. Исключи из себя заклятие, ты можешь. «Иссиня-жёлтая река берегов не знала», – заплакал голос. – Повторяй, Остин.
– Иссиня-жёлтая река берегов не знала, – стал повторять юноша.
– «Подул ветер холодный, ветер развеял», – всё сильней звучал голос, Остин повторял за ним, – «сизые голуби прилетели, склевали зёрна и пригубили краску – не кровь, они зарделись, и улетели зори считать», – юноша повторял каждое слово. И снова плач: «Перо лишь лежит, горит Славой, возьми перо, передай сердцу. Стук слышишь? Оно бьётся».
От стука сердца Остин проснулся, будто и не спал вовсе. Рядом лежало перо с синим основанием, кровь стекала с краёв, но на пол не падала, будто исчезала в воздухе. Остин быстро сунул перо за пазуху, чтобы никто не заметил. Но сам будто ещё раз очнулся. Сколько ни звал его маг, он больше не мог увидеть юношу. А новенький так же сидел на полу, расставив ноги, а в углу копошился ребёнок. «Его зовут, – подумал Остин, – звали, так же как меня, надо позвать».
– Не надо, не зови: он луч. Дети уходят, он остаётся лишь сказать тебе: «Синих следов искать будешь, могут помогать, а если не хочешь – уйти могут». Попрощаться хотел малыш. Иди, возьми на руки, он брат.
Остин подошёл, протянул руки, ребёнок приблизился. Глаза в глаза смотрели и видели себя друг в друге. Мальчик обнял его за шею и прижался лбом к щеке. Остин взял на руки ребёнка. Тихий стук словно разбудил его.
– Ты для чего здесь встал? – голос с раздражением продолжал, – здесь не велено быть ни тебе, ни другим. Ясно?
– Ухожу.
Остин быстро пошёл к выходу. Ребёнок приснился или исчез, «новенького» – след простыл. «Уйду, никто не заметит», – решил юноша.
Всё двигалось вокруг Остина в каком-то оцепенении: его то ли не видели, то ли не замечали. «Я был среди них, и всё казалось мне обычным. Надо уходить. Метёт позёмка. Осень? Зима? Неужели столько времени прошло незаметно? Листва почти слетела с деревьев. Хмурое небо, лица встречных прохожих тоже хмуры. Спросить бы, что происходило в его отсутствие. Но у кого? Вряд ли кто-то пустится в объяснения, если наложен запрет на разговоры с чужими людьми. Надо идти к своим соплеменникам. Всё, что он мог сделать – сделано. Теперь – в путь. Ноги не идут, – подумал Остин, – другой путь мне назначен, а я направляюсь не туда».
Он свернул в сторону имения барона. «С ним поговорю, он направил в этот монастырь, пусть расскажет всё, что утаил от меня тогда. Он не хотел говорить главного: авось и не нужно будет, если бы маги завершили свой ритуал. Мне, жертвенному подношению, знать не полагалось, что во мне увидели лишь жертву. В конце концов, он жалел меня, смотрел с лаской, с детьми познакомил. Что ж, вышло по-другому. Теперь рассказать придётся всё, я буду настаивать. Выход, найденный магами, исчерпал себя, оставив после себя семь мёртвых магов и одного отъявленного злобного колдуна, от него и тела не осталось, так что и вспоминать не о ком».
Продолжение следует...
