Буфетчица Люська оторвалась от тетрадки, в которую только что записывала, шевеля губами, какие-то «цифири», взглянув на подругу, неожиданно удивилась,
-Свет, ты че такая? Дембелек обидел, че ли?
-Люсь, он какой-то… наширялся может?
-Да все эти пацаны оттуда возвращаются без крыши – всех не нажалеешься… Монеты-то у него имеются?
-Баксами швыряется.
-Светка, прячь, пока Саныч не увидел. На свои, деревянные накормим и напоим твоего красавчика
-У него морда рваная, а так ничего
-Я о том и говорю.
Только успела Светка баксы пристроить в свой лифчик, как хлобыстнула дверь и со стороны купейных вагонов вошел крепкий, деловой, слегка вальяжный мужчина лет сорока с небольшим, в спортивном костюме «Адидас» на голое тело и в очках с очень изящной супермодной оправе. От дверей бархатным баритоном пропел,
- Людочек, лапушка моя, а я опять к вам харчиться. Как обычно, по полной программе.
И хотя столики все были свободны, вдруг, может быть даже для самого себя неожиданно, обернулся на солдата.
-Землячок, у тебя не занято? – и не дожидаясь ответа, устроился на стуле напротив. Вытащил пачку «Мальборо» и кинул на стол – закуривай, братишка.
Это «братишка» прозвучало у него несколько фальшиво. Вероятно, он и сам это почувствовал и потому сделал паузу - двумя пальцами прихватил из вазочки увядшую ромашку и выкинул в окно.
-Ладно, давай знакомиться. Николай Николаевич или Коль Колеч, как удобнее.
Солдат оторвал взгляд от вазочки и взглянул прямо, вернее, опять будто насквозь, куда совсем уж далеко. Через секунду снова в окно глазами ушел. На тень от поезда бегущую по степи. А тень все дальше и дальше отрывающейся от насыпи к горизонту, начинающему уже затягиваться полоской предвечерней синевы.
-Так, мы сегодня не в том состоянии, это поправимо.
Крутанул головой начинающей уже слегка лысеть на затылке, закурил и тоже как-то затих. А тут Светлана на стол подала. Все, что было лучшего, фирменно-поездного на кухне и в буфете, потому помнила вчерашний ужин, на котором удалось ей изрядно «наварить»
-Спасибо, моя радость – и слегка по заду упругому ладошкой достал – ты бы ко мне в купе заглянула, а-а?
-А это уж как получится, - хмыкнула, на солдатика мельком зыркнула, и уже на ходу подумала, «вот с ним, может и пошла бы, если бы позвал».
Николай по хозяйски осмотрел рюмки, и по полной разлил из графинчика запотевшего. На селедочку выдавил немного лимона. И только тогда предложил,
-Давай, солдат, за то, чтобы не пришлось в жизни больше стрелять. Чтобы нас всегда кто-нибудь ждал, и чтобы было куда вернуться.
Ни слова в ответ, только блеснул сержант глазами, в которых что-то чуть ожило в глубине, аккуратно выпил и горбушкой хлебной зажевал.
По второй наливая, сказал немного другим тоном, поглуше, что ли,
- Ты, я вижу, не очень-то разговорчив и догадываюсь почему. Не бери в голову, парень. Жизни у тебя еще впереди много будет разной. Не надо циклиться. Как говорится, проехали, будем жить дальше. Ты пей да хорошо закусывай. А если нет охоты говорить, я сегодня и за двоих могу, если не возражаешь.
Ресторан понемногу стал заполняться. Некоторые заспанные, а потому с помятыми лицами пассажиры наскоро ужинали и, прихватив с собой несколько бутылок пива или чего-нибудь покрепче, возвращались в свои вагоны. Но были и такие, что надолго усаживались и за ужином с разговорами разными просто убивали время.
Постепенно разговоры становились все громче, народ начинал пьянеть, и уже матерки становились все отчетливее летать между столиками с позванивающей на стыках посудой. Появился и сел за служебный столик директор ресторана, длинный и жилистый мужчина предпенсионного возраста. За день выспался и сейчас сидел и наблюдал за посетителями, подгоняя официанток. Светлане помогала еще одна, совсем молоденькая, страшно красневшая от ненормативной лексики девчушка.
За окнами быстро темнело и становилось прохладнее. Визави солдата, чем больше пил, тем больше мрачнел. И его бесконечный монолог становился все злее. Он постоянно перескакивал с одной темы на другую. Начав с политики и экономики, вдруг перепрыгивал на свои семейные отношения. Посредине где-то «зависал», еще понимая, что в своих откровениях заходит слишком уж, далеко. Потом начинал костерить своих партнеров по бизнесу, снова перескакивал на Афганистан и Чечню…
Сержант пил мало. И если вначале почти не слушал и все больше поглядывал в окно, то теперь исподлобья смотрел на губы говорящего, пьющего и жующего визави. Да, солдатик действительно был красив. Нос прямой с совсем небольшой горбинкой, губы хорошо очерченные и чуть припухлые подчеркивались волевым подбородком. Что-то было очень схожее с античными статуями, если бы не глаза. Глаза смотрели холодно и были как-то малоподвижны. Будто одна большая и неподвижная мысль, невыраженная в словах, а потому непонятная и тяжелая, давила этот широкий лоб. Слышал и понимал он хоть что-нибудь из того, что происходило кругом? Или же однажды, ушедший в себя, застрял и не может (или не хочет) найти дорогу обратно? Здесь только одни вопросы без ответов.
Вдруг, неожиданно, без всяких приготовлений, поднялся из-за стола и достаточно твердой походкой пошел через вагон. Директор кинул взгляд на буфетчицу, та молча кивнула, мол, все в порядке, в расчете. Николай Николаевича же этот неожиданный уход слегка обидел: «Вот те раз. Ни спасибо тебе, ни до свидания. Кто ж так делает. Непорядок». Через минуту тоже грузно поднялся и, цепляясь за края столиков по пути, потопал за ним. Светлана взглянула на него, соображая, но он пробормотал ей: «усе в норме… я сщас…», почти догнал сержанта уже в тамбуре второго от ресторана вагона.
***
Пройдя через следующий вагон, сержант вышел в тамбур с открытыми на обе стороны дверями, что, в общем-то, не разрешалось во время движения, но в такую жару, «если уж совсем невтерпеж, то можно». Сел на грязную площадку, свесив ноги наружу и закурил. В таком виде его и застал Николай Николаевич
- Ну, ты, парень, даешь. Вот так взял и удрал. Нехорошо. Я тебе еще не все рассказал, у меня, можно сказать, творческое настроение, и еще… еще совсем не поздно, и не все выпито. Нехорошо получается. Я к тебе со всем своим расположением. Я не о благодарности, плюю я на твою благодарность. Вопрос чести… и, может на брудершафт еще? Пошли? Да ты слышишь меня или совсем «уплыл», «башня отъехала»?
И он, чуть наклонившись, положил, даже не похлопал, а только положил на плечо сержанту руку.
Дальше все произошло мгновенно. В его запястье впились железные клещи и сильно дернули вперед.
Последнее что успел увидеть Николай Николаевич в почти полной темноте – набегающий навстречу столб.
Дико. Дико. Неправдоподобие. Невозможность.
Вот, только что стоял рядом человек. Скорее всего, даже неплохой человек, проживший еще сравнительно немного, имеющий… имевший планы на будущее. И вот его нет.
Дико. Для чего? Зачем?
А сержант как сидел, так и застыл в той же позе, будто муху смахнул надоедливую. И так, может час целый. Кто-то проходил за спиной, кто-то курил, бросая окурки-светлячки через его голову в темноту ночи.
***
В тамбур вышла пожилая проводница и начала закрывать двери.
-Сынок, ты бы поднялся. Через полчаса станция, закрыть двери надо, а то влетит мне по первое число. Непорядок.
Солдат вздрогнул, и через несколько секунд поднялся. Поднялся и отошел к другой, уже закрытой двери, у которой, правда, стекла не было – выбили в дороге.
В наступившей ночи далеко впереди смутно замерцали огоньки приближающегося городка и поплыли вправо, скрываясь за темной гусеницей состава. Громыхнул мост через небольшую речушку и медленно стал наплывать вокзал. Собственно, самого здания вокзала и не было видно из-за стоящего на путях другого пассажирского состава. И платформа низкая. Чтобы попасть к вокзалу, нужно пройти через открытый на обе стороны вагон соседнего поезда. По радио визгливый женский голос что-то верещал, но понять это «объявление» было совсем невозможно, каждое слово эхом вторилось, налезало на следующее, смешивалось со свистками маневрового тепловоза и клацаньем вагонных сцепок.
Проводница брякнула металлом площадки, ветошкой вытерла пыльный поручень.
Сержант соскочил на гравий, при этом, опять слегка охнув и присев, тут же снова закурил. Тянуло откуда-то прохладной сыростью, пахло мазутом, гарью и еще чем-то совсем уж вокзальным, букету запахов, которому название, быть может, еще и не придумали.
-Сынок, далеко не отходи, стоять всего минут пять будем.
[justify]В тамбуре стоящего рядом состава, проводница жестяным совком шурует печурку титана. Потом выпрямилась, потянулась и выглянула из вагона. Увидела солдата и нарочито широко зевнула, вкусно зевнула - всем телом. Лет недалеко за двадцать. Короткая форменная темно-синяя