землёй и всё на нём размазала, как Васька!
На этот шум из дома вышел дядя Петя и очень громко проворчал: «Ну, это вороньё в корягу распоясалось! Придётся их отстреливать!»
На это Васька молча встала, зашла домой и вынесла оттуда мисочку с едой для кошки (там были косточки от курицы, сготовленной к обеду). Она так в мисочке и отнесла их в дальний угол огорода. И ни одна ворона на неё не прыгнула и даже не накаркала, что очень удивительно.
С тех пор ни тётя Катя и ни дядя Петя на войну с воронами не выходили и зря на них руками не махали и не пшикали. А тётя Катя даже стала с ними разговаривать, как разговаривают с кошками и добрыми людьми.
А я с тех пор всё время думаю: как хорошо иметь друзей или хотя бы одного хорошего!
СКОРО МЫ БУДЕМ БОЛЬШИМИ
Мы сидели в высокой траве и молчали.
А, вернее, молчала она.
Я спросил: «Ты чего?»
Но она продолжала молчать.
Тогда я тоже стал молчать и думать: «Ну и пусть!»
И я решил перемолчать её – перетерпеть, перемолчать и победить.
И сразу же спросил: «Ну, ты чего?»
Но она продолжала молчать.
И тогда я сказал: «Если будешь молчать, я не буду с тобой говорить!»
И так упрямо замолчал, что сразу стало грустно и мне пришлось толкнуть Бутусика ногой.
– Зачем ты обижаешь пёсика!? – спросила Шурик строго.
– А ты, чего молчишь? Я что тебе?..
– Я не молчу, – ответила она, – Я думаю.
– Чего ты думаешь? А я чего?..
– Мне кажется – я взрослая. Мне хочется подумать.
– А я, чего? Я, что – сопливый грудничок-пелёночник?
– Тогда немного помолчи и думай.
– О чём? – не понял я, – О чём мне надо думать?
– Когда ты взрослый, есть о чём подумать! И не разочаровывай меня!
Я, чтобы не разочаровывать её, стал очень сильно напрягать весь ум и так напряг свои мозги, что даже разболелась голова.
Но ничего не думалось.
В прохладной тесноте не чёсанной травы по листику ползла, отставшая от всех, улитка...
Какие глазки у неё на усиках! Как она смотрит ими в стороны... А, может быть, она так ими нюхает?..
Над нами дыбились огромные старинные деревья. В их толстых сучьях даже солнце запеклось! Заботливые птичьи попрыгунчики у них там что-то шелушили коготками... Вдали виднелась Поскребушкина Гора и облака, похожие на то, когда художник вытер кисти с белой краской о большую синюю ненужную тряпицу и ушёл...
А я сидел, молчал, и молча думал...
Но от того, что ничего не мог придумать, разревелся.
Не знаю, почему.
Чего она!?
ВСТРЕЧА В ЗООПАРКЕ
Мы неожиданно столкнулись в зоопарке.
Там у слона был день рождения, и в ожидании какого-то банкета все посетители слонялись по дорожкам между клеток, как будто приглашён был весь наш город. Но слон кокетливо не выходил, должно быть, очень долго умывался или наряжался...
Когда я вдруг её увидел, меня, как будто вверх подкинуло и сильно покачнуло, и свежий ветер дунул мне в лицо!
Она так посмотрела на меня, как будто меня этим ветром совсем от земли оторвало!
Хотя там никакого ветра не было – одни воздушные шары в детишкиных руках да клоуны и, вот – она...
Нарядная, в огромных белых бантиках...
Её почему-то здесь звали не Шурик, а Саша, но мне это тоже ужасно, как было приятно...
Родители у нас, как только встретились, так сразу стали разговаривать про овощи, и мы, конечно, отошли от них, чтоб не мешать им возбуждать воспоминания про огород.
Конечно, я ей сразу стал показывать всё, что находится вокруг и стал подробно ей рассказывать о том, какие и откуда появились в клетках звери...
А их там было видимо-невидимо – полнейшее собрание от разных бобротузиков, простейших и привычных двоеглазок, обыкновенных однохвостиков, мохнаток и рогатых топтунов, рвачей и африканских долгошеев, до самых беззастенчиво разнузданных мартышек и совсем неведомых науке одиноких и угрюмых сидунов...
Тут – шерстянные ветронюхалки, смешные носопырчатые прыгалки, пушистые степные пухлячки-меховички, продолговатый серпентух, подветренный хохлан, скакун-прыгун и расчубыха травоядная душистая...
Там – всевозможные подводные разночешуйные чешуйники и чешуёрики, плавучие, ползучие амфибии, проныры остроносые, различные речные и морские страхофобии – когтистые, зубастые и гладкие, и неожиданно колючие...
А здесь – утинный плоскостоп, и крохотульки-карапульки повсеместные, и розовые качкуны снегиревики, заокеанский полоротый желтоклюв, и пёстрый балаганный балабол-пустоголов, и манихвост тропический изысканный, и волокуша – выря долгоносая, и голенастодылдовый бегун пустынный, и шныра воздушная птица-скоба, охотничий дроновый сокол-ловсан, баклан морской простой пернатоперепончатый и даже дальнобойный командорский дельтаплан!..
Когда я показал ей всех животных, всех экзотических причудливых зверей и птиц, она вдруг почему-то заявила:
– Ну и что? Зачем ты врёшь?
А у меня от этого обидного вопроса даже слёзы чуть не выпали из глаз, но я их быстро заморгал обратно и терпеливо объяснил:
– Чтобы было тебе интересно. А если ты не хочешь это знать, читай природоведенье!
– Но тут ведь на табличках и на клетках всё написано! Вот: «Цапля», например! А ты мне говоришь, что это «выря – волокуша долгоносая»!
– Так ведь, это она вынимает лягуш из воды и в гнездо к себе носит! Поэтому она и «волокуша». Все остальные точно так же. «Подводные меховики», к примеру – это котики, тюлени и моржи... А «ядовитый мягкотел» – медуза. А «лободуй» – это дельфин. А если это кит, то он уже «гигантский лободуй». «Колун подводный» – это рыба меч. А слон совсем похож на водокачку, на насос и на большую ушастую клизму... А черепаха – это косточка, которая ползёт. Змею «верёвочником» можно называть. А «тусклячок» – это обычный светлячок, который слабо светится. «Летучий двоехвостик» – это стриж. А «винигрилл» – это такая смесь животных, которые живут в одном, но я пока не знаю, где такие водятся. А вот «лассосники» живут везде, но это не рыбак, не рыба, а спортсмен – метатель длинных петель под названием «лассо»...
– А человек?
– Что «человек»?
– Ну, как ты человека назовёшь? А, может быть, ты скажешь, из чего он состоит?
– Человек он и есть человек. Состоит он из папы и мамы.
– А, если назовёшь его «двуручником бесхвостым»?..
– Ну, это довольно обидно, конечно...
– Тогда зачем ты про животных сочиняешь, обижаешь их!? И вообще, запутаешься сам, запутаешь других, и вообще, не будешь знать, какое кто...
– А, может быть, я от любви к природе это сочиняю, как настоящий искренний ботаник и учёный дроздофил?!
– Как кто?
– Такой учёный. Есть такие. Они разводят мух для выяснения различных непонятных обстоятельств у природы...
– Вот, ты заврался! Во-первых, «муха дрозофила» произносится и пишется без «д», а во-вторых, если ты дроздофил с буквой «д», то ты уже не «искренний ботаник», а самый, что ни есть обычный орнитолог, которому нравятся птицы дрозды. И сокол совсем не «лавсан», а охотничья птица сапсан, и скопа не скоба! Я же надписи видела, я же читала!
– Да? Ну и что!? Значит я орнитолог, которому не только птицы, но и меховые звери тоже нравятся! Ну что, я виноват, что это так бывает? Я раньше даже кошек по квартирам разносил – они сидели у закрытого подъезда и сами не могли его открыть... Я оставлял портфель на улице и разносил несчастных по подъездам, этажам и по квартирам, и в двери всем людям стучал...
Тут Саша посмотрела на меня как-то иначе и сказала:
– А, знаешь, в слове «змееед» три буквы «е» стоят подряд!
Потом поправила свой бантик и спросила:
– А, где ёж?
Я начал вспоминать, где уголок ежа, но она засмеялась и всё объяснила:
– В предложении «Где ёж?» все буквы стоят в том порядке, в котором стоят в алфавите!
Тогда я рассказал, что видел, как огромный ворон выклевал ежонка, и от несчастного осталась только шкурка – такая, вроде дамской шапочки, но только вся колючая... И спасти уже было нельзя – всё было уже кончено. Он во;рону достался от какого-то другого зверя или коршуна...
Неожиданно Саша расплакалась.
Я вдруг сообразил, что снова рассказал чего-нибудь не то... Конечно, у живой природы и не так ещё бывает, но мне не надо было это говорить. Тогда я рассказал, как Петька Курочкин поймал меня на удочку.
Мы средней группой из детского сада ходили смотреть, что такое река, а наша воспитательница взяла с собой удочку и стала нас учить, как правильно её закидывать...
Вот, Петька взялся, стал забрасывать, а я стоял сзади и учился, просто глядя... Как он махнул всей этой удочкой через плечо, так мне крючок и впился в подбородок! И я, как рыба, оказался на крючке.
Но Саше от этого легче не стало. От впечатления она попятилась, и мне пришлось спасать её от хищного животного. И пока я спасал её, она внимательно смотрела на меня, на то, как я её отодвигаю от решётки с леопардом, и постепенно перестала волноваться.
Скорей всего, я успокоил её тем, что рассказал, как некий мальчик был настолько худ и невнимателен, что незаметно проскользнул сквозь прутья ограждения, и там внутри клетки его съели тигры.
А ещё я хотел рассказать, как меня укусила ондатра, когда я гонялся за белкой... Но тут нас обнаружили и повели на радостях в кафе. Родители опять нас почему-то потеряли, хотя мы вовсе и не думали теряться или пропадать. Наверное, им тоже надо няньку... Но это было очень кстати, так как от клетки, где мы только что стояли, шёл до того едучий аромат, что даже у одной внимательной старушки от непрерывного просмотра заслезился нос.
В кафе мы закусили чем-то вкусным, а потом мороженым.
Родители спросили, как нам в том году понравилось привольно жить в деревне, и мы ответили, что нам понравилось, но по приезду в город пару дней мы всё-таки немного продолжали материться, но вскоре эта глупая привычка позабылась.
Тут нас опять оставили в покое, мы приступили к десертации, и за десертом Саша размечталась:
– А вот бы, как бы было хорошо отправиться в какое-нибудь далёкое опасное путешествие! – задумчиво произнесла она и округлила свои чёрные красивые глаза, и оба её бантика вдруг стали походить на белые большие паруса... Я сразу же, конечно, согласился:
– На самом деле в городе всем людям делать нечего и, в основном, все только то и делают, что сверлят в стенах дыры, серьёзно заблуждаясь, что меняют обстановку. А как бы было здорово проплыть при полном ветре Маргиналовы проливы, острова, и оседлав волну с бурундуками, со свистом миновать таинственный Брусель с его сверлителями дыр и оказаться, скажем, в Афроскандинавии, где сказочно мерцают северные склоны Кандапог!.. Но лучше сразу полететь в своей крылатой управляемой ракете через страну разбойников Абрекистан, которая в далёкой горной Гималандии, и приземлиться в неизвестной части Лафатории в потерянном каком-нибудь районе Патифундии, где посреди олифовых деревьев нас дружно встретят шои-шантрапузели и шуи – ласковые заманихи!
– А кто такие эти шои-шантрапузели и шуи-заманихи?
– Ну, это местные... Такие племена... Как в древней Эллонодии... Им всё равно, кого заманивать... Там среди тутовых деревьев всегда плодятся тамовые шелкопряды, в лесах пасутся свебры, скокочумбры, буруны... А в реках плещется питоновая рыба, деликатесный толстомяс и раковидный плотоядный тонкоструй... По кочкам скачет заклинатель змей, грозя гадюке: «Будь ты проклята! Я заклинаю весь ваш род ужасной страшной клятвой!»... На всех деревьях там сидят сидячие
