ложилась на кирпичи бледным светом, делая их почти белыми. Папа говорил, что эти стены стояли здесь еще до его деда. Что когда-то тут был дом. Или башня. Или что-то другое - Анцио не запомнил. Ему нравилось думать, что это крепость.[/b]
Он проскользнул между двумя столбами и сел на каменный обломок, подтянув колени к груди. Здесь его никогда не могли найти ни сеньор Сальвио, ни донна Грета. Он провел рукой по шершавому кирпичу. Теплому даже ночью. Ветер прошелся по верхушкам деревьев, и листья зашептались.
Анцио представлял, что это его замок. Его земля. Его тайна. Он знал, что здесь есть люк.
Плоская плита, почти незаметная под завалом кирпича и плюща. Если знать, куда нажать - край чуть приподнимается. Под ней - каменные ступени, ведущие вниз. В подземные коридоры, которые Анцио называл городом.
Он бывал там днем. Недолго. Пробирался тайком, чтобы донна Грета и сеньор Сальвио не подняли тревогу. Внизу пахло сыростью и древней пылью. Там было темно и интересно.
Он уже поднялся с камня, собираясь возвращаться к фонтану и к канарейке, когда услышал со стороны дома лай.
Грубый, злой. Анцио замер. Топот копыт.
Он обернулся. Над крышей особняка мелькнула зарница, рыжий отблеск, словно молния, но без грома. И еще один. И еще.
Огонь. Горело что-то дальше, за особняком. Конюшни. Или склады. Анцио сделал шаг вперед, потом еще. Ноги сами понесли его к дому.
Сад, еще минуту назад тихий и серебряный, теперь казался чужим. Тени двигались. Воздух пах дымом.
Чем ближе он подходил, тем громче становились звуки. Крики. Грубые мужские голоса.
Он вышел из-за кустов сирени, и остановился.
Во дворе были люди. Не из их дома. Но Анцио, знал их лица… Их голоса…
Темные силуэты. Плащи. Лошади, фыркающие в свете факелов. Собаки. Большие, рвущиеся с цепей, с оскаленными пастями.
Прислугу согнали в кучу у стены. Кто-то стоял на коленях. Кто-то пытался прикрыть собой другого. Собаки кидались вперед, натягивая поводки в руках.
Неприятный холодок пробежал по позвоночнику. Анцио никогда такого не испытывал прежде.
- Ну как тебе поездочка? - крикнул всадник пронесшийся по двору, кому-то позади, захохотал, хрипло и весело. К седлу его лошади была привязана веревка. На веревке - тело. Дон Сальвио.
Старик не мог бежать. Он спотыкался, падал, его волокло по камням. Ночнушка зацепилась за что-то и порвалась. Трость давно потерялась. Ночной колпак слетел.
Анцио видел его лицо, когда лошадь развернулась. Кровь на лбу. Глаза открыты. Он не кричал.
Всадник дернул поводья, и лошадь снова рванула вперед, таща Сальвио по двору.
Анцио почувствовал, как что-то внутри него сжимается.
Собаки залились злобным лаем, резким, оглушающим, и он потонул в душераздирающих воплях прислуги.
Анцио сдавил крик, прижал собственную руку ко рту.
- Мерзавцы! - раздался голос отца. Твердый. Без крика. - Оставьте ее!
На мгновение двор будто сжался в комок, и тут же взорвался смехом.
- У графа Ансарди прекрасная дочь… - протянул кто-то насмешливо. И сразу, резкий треск ткани. Сорочка сестры рвется. Сперанца закричала.
Голоса сестер и матери звенели о каменные стены, срывались, путались. В клетке испуганно щебетала канарейка
- Папа! Папочка!..
- Умоляю, не надо… - надломился голос мамы.
У фонтана кто-то взвизгнул:
- А-а-а-а… Ах, чертовка! Укусила меня! - громкий всплеск воды. Плач Лукреции оборвался. Только плеск. Вода бьется о камень. - …не сопротивляйся, так будет быстрее…
Голос отца еще пытался пробиться сквозь шум, но оборвался, утонул в резком, задыхающемся вздохе.
- Вы не имеете права! Я граф! - прокричал отец. - Франческа! Мерзавцы! Будьте вы прокляты!
Где-то все еще слышался плач Сперанцы. Но он тонул в криках, в хаосе и жестокости происходящего во дворе.
Над шумом прозвучал сухой, ровный голос:
- Граф Эстебан Ансарди, я освобождаю вас от титулов и земель.
Заскрипела натягиваемая веревка. Короткий, напряженный звук, который перекрыл на мгновение все остальное.
В свете луны в руках мужчины, который мучил Сперанцу, блеснул кинжал. Холодный отблеск прошел по лезвию. Клетка с канарейкой звякнула о камень парапета, и птичка вырвалась наружу. Все также испугано щебеча.
Человек, стоявший перед Анцио спиной, чуть обернулся. В его руках был арбалет. Отцовский арбалет. Папа говорил это семейная реликвия. Он принадлежал еще деду. Папа не разрешал его трогать никому.
Мужчина явно заметил мальчика среди кустов и деревьев. На мгновение его плечо закрыло обзор, словно он пытался прикрыть ребенка собой. В этот же момент тот, кто отдал приказ повесить родителей Анцио, повернулся в сторону сада.
Мальчик шмыгнул в сторону. Не раздумывая. Развернулся и побежал, к руинам, к красным кирпичным столбам, к тем местам, где его не могли найти.
Анцио любил катакомбы. Он часто забирался туда тайком, пока донна Грета отвлекалась, а дон Сальвио зазевается.
Он любил бегать по высоким сводчатым залам, слушать, как его шаги отдаются гулким эхом, наблюдать за летучими мышами под каменными арками и за темной, пугающей гладью воды в подземных цистернах.
Здесь его не могли найти, ни Грета, ни Сальвио. Ни Сперанца, в те редкие моменты, когда матери удавалось уговорить ее проследить за братом. Или, может быть, она и не искала?
Сейчас это уже не имело значения. Важно было одно: здесь его не найдут люди герцога.
Анцио бежал по старым гулким коридорам, не разбирая дороги. Он знал их слишком хорошо, чтобы ошибиться, свернуть не туда или споткнуться. Камень под ногами был знакомым, как собственный двор.
Лишь слезы мешали. Плач сбивал дыхание. Дым еще стоял в горле, и каждый вдох давался с трудом.
Он вытирал глаза рукавом, но слезы все равно возвращались, от дыма, от страха, от того, что наверху осталось все.
Дом. Сад. Семья.
И тишина катакомб постепенно поглотила его шаги.
Он не знал, сколько просидел так, забившись в угол у кирпичной стены. Вдоль красного отсыревшего кирпича неловко прыгала лягушка.
Слезы он размазывал по испачканному сажей лицу, но они все равно возвращались.
Чуть дальше, в конце коридора, тихо дрожал теплый свет. Доносились голоса, - усиленные эхом, живые.
Он знал, что там. Там была жизнь. Другая. Не похожая на ту, к которой он привык.
Там не было шелков и зеркал. Блеск серебра и золота встречался редко, и то украдкой, так, чтобы видели лишь двое. Те, что “в деле”.
Раньше он не боялся выходить туда. Иногда - с опаской, да. Но местные смотрели на него без вражды, скорее с удивлением, видя дворянский сюртук и цокающие башмачки с бантами. Пару раз они спрашивали, не потерялся ли он. Не нужно ли проводить его наверх, туда, где светлее и вода в графинах чище.
Теперь он никому не доверял.
Он знал тех, кто сегодня был в доме. Они приходили и раньше. На приемы, которые устраивал отец. На именины Сперанцы… или Лукреции. Анцио уже не помнил.
Но теперь он помнил их имена.
Эцио Касскара.
Арно ди Вернант.
Кастель Неркалли.
Чезаро Виракконти.
Алонсо Террара.
Сантино Гравальди.
Что они сделали. И последние слова, что он услышал, - наложенные на последний вздох его родных.
Когда-нибудь он вернет им все.
