Успокоившись, рассмотрел среди расположенных в два ряда металлических гаражей нужный и с радостью увидел нужный с раскрытыми воротами. Направляясь к гаражу, Дмитрий Никитович думал, как преподнести другу горькую весть об ужасной гибели Антона и хотел предвидеть Филькину реакцию. Подойдя, постучал по металлической створке ладонью.
– Хозяин, войти можно?
– Заходи, раз пришёл, – хрипло прокаркал Филька, его голос всегда звучал искажённо после продолжительного запоя.
Дмитрий Никитович привык к сумраку в гараже и рассмотрел друга. Тот никогда не следил за собой. Серое, худое небритое лицо, несколько зубов во рту, вставлять не хотел, говорил, один чёрт помирать, что с зубами-протезами, что без них. Глубже прорезались морщины в дряблой коже и казались чёрными. Поблекшие глаза будто провалились в глазницы. Тяжёлый дух водочного перегара в гараже смешивался в рвотную смесь с табачным дымом. Сам хозяин сидел на табурете перед импровизированным столом из деревянного ящика, заставленным посудой.
– Садись, Митёк, угощайся. Сам-то я отдыха-аю.
Следы отдыха бросались в глаза: пустые пивные банки и водочные бутылки. Одна наполовину заполнена окурками.
– Я по делу, Филька, – присев на краешек грязного стула, объяснил приход Дмитрий Никитович.
Филька напрягся и резко бросил:
– Оглох, да, я отдыхаю!
Дмитрий Никитович встряхнул головой, будто отгоняя что-то назойливое.
– Ты в курсе, что произошло с Антоном?
– А что с нашим Тохой случилось? – развязно поинтересовался Филька, глязя на гостя через прищур мутных глаз.
Дмитрий Никитович жёстко отрезал:
– Не валяй дурака!
– Очень заметно, да?
Дмитрий Никитович пропустил вопрос.
– Его труп нашли в парке возле аттракциона лодочки, посаженным на оторванный строп.
– В натуре, как барашек на вертеле?
– Что скажешь?
– Что скажу? Нашли и слава богу! О меня чего хочешь услышать? Сожаление? Да, мне грустно. И не более.
– Ты не понял сказанного, Филя?
Филька отмахнулся, пожевал что-то зубами и сплюнул на пол:
– Да всё я понял. Отмучился наш Антошенька, корешок наш крепенький. Нам ещё страдать и маяться.
Филька дотянулся до стола. Вынул из ящика мутный нечистый стакан, дунул в него, налил водки. Кивком головы предложил выпить.
– Давай помянем Тоху, – жалостно и кисло звучал голос Фильки.
Дмитрий Никитович отрицательно мотнул головой.
Филька осклабился тремя полу-гнилыми ржавыми зубами.
– Как я мог забыть, Митя, ты у нас брезгливый. Не пьёшь из грязной посуды.
Ловко, как и все заправские алкаши, Филька одним глотком осушил свой стакан, затем схватил предназначавший другу, поперхнулся содержимым, закашлялся, вытер тыльной стороной ладони губы. допил пиво из банки. Закурил сигарету. В воздухе запахло дешёвым табаком.
– А я пью! – будто упрекнул друга Филька и добавил зло, держа сигарету в зубах, – не брезгую! Из грязной посуды тоже! – Филька сорвался на крик: – За друга, погибшего… – неожиданно тихо осведомился: – Когда его… того, нанизали?
– Три дня тому назад.
Филька задумчиво затянулся до самого фильтра, обжегшись, бросил окурок на пол. Лицо его стало ещё гаже и отвратительней.
– Три дня тому… Откуда узнал, Митька?
– Весь город гудит, как улей.
– Я не пчела, потому не гудю.
– Не гужу, – поправил Дмитрий Никитович.
Филька также задумчиво продолжал:
– Живу в гараже.
Внезапно его разобрал сухой кашляющий смех.
– Нашли того… Ну, кто нашего Тоху нанизал?
Филька высморкался на пол. Растёр мокроту тапкой. Дмитрий Никитович передёрнулся лицом.
– Ищут.
– Ищут, – повторил Филька, глядя на водку, решая пить или нет. – Ищут-поищут и не найдут! – Пьяно смеясь, Филька размахнулся руками и едва не свалился спиной оземь, но как-то удержал равновесие.
– Филя, можешь быть серьёзным?
– Могу. Базарь!
– Антона… короче, его казнили там, на том же месте, где мы перед службой, в последний день на гражданке девочку…
– Э-э-э… хоре гнать. По пьяной лавочке чего не случиться. Может, ничего и не было.
– Было, Филя.
– Ну, тебе лучше знать, Митя. Что было, что нет.
Дмитрий Никитович поёжился.
– Холод у тебя здесь собачий.
Филька выпил водки.
– Короче, дело давнее, дело прошлое. Кто вспомнит, тому глаз вон.
– Антона на строп насадили.
– Значит, вспомнил неправильно, вот и поквитались с ним. И потом, кто может сейчас подтвердить, что тогда, лет тридцать назад, в парке возле лодочек случилось? Кто помнит?
– Я помню.
– Ну и дурак.
– Ошибаешься, Филя. Все три дня, как узнал о чудовищной смерти Антона, не сплю. Думаю, и вот что мне пришло на ум. Место гибели Антона и девочки – одно.
– Что с того?
– Может, кто решил… – Дмитрий Никитович замялся.
– Отомстить?! Не дури, Митька! Выпей и успокойся. Или закури. Подумай хорошенько, где этот мститель был всё это время? Все эти тридцать лет?
– Не знаю. Ждал, наверно.
– Чего ждал? Турецкой пасхи? Или, когда в голове тумблер щёлкнет, как же это я, такой и сякой, жду, невесть чего, схвачу-ка топор и давай головы сечь всем подряд!
– Два года у меня из головы не выходил тот день.
– Давай, изливай душу. Хоть не батюшка, но выслушаю.
– После дембеля осторожненько выведал про девочку кое-что…
Филька прыснул.
– Я тоже не сидел сложа руки. Живёхонька она была, прям, как мы сейчас. Мать воспитывала одна. Отца не было.
– Филя, помнишь, как во второй раз мы с ней обошлись на том же месте, на лодочках?
Филька неожиданно вспылил:
– Ты, Митя, это самое, уймись. Ладно? Что там было в первый раз, что во второй… Не помню! Не помню – и всё! Точка! И это, давай на воздух выйдем. Что-то здесь у меня в самом деле морозно.
Дмитрий Никитович неожиданно для себя заметил пар, срывающийся с губ друга и, выдохнув, увидел тот же парок и ему вдруг показалось, за спиной кто-то стоит, и он резко развернулся. В воротах никого не было, но ощущение чьего-то присутствия сохранилось. Он первым шагнул наружу. На солнце. На воздух. Филька стал рядом. Потянулся и закряхтел.
– Красота-то какая! Люблю осень. Раннюю. Ещё не холодно, но и не жарко, как летом.
– Филька, будь осторожен. Прошу тебя.
– С чего бы это?
– С того, что после Антона ты вторым был… Ну, когда с девочкой.
– А ты, Митька, третьим. Забыл? Напоминаю. Я не лох, как Антон. И пугать меня не надо – пуганый…
4
Мягко, не припекая, светит сентябрьское солнце. Тёплый, слегка влажный ветер дует со стороны Азовского моря. Потревоженная, ещё не пожелтевшая листва отвечает на куртуазность ветра, шелестя на едва покачивающихся ветках. Облетевшие листья, о чём-то негромко судача и чванливо споря, гонит ветер по дорожкам парка. Звуки города теряются в вечном покое, в воздухе, будто застывшем на маленьком клочке земли, где горожане с удовольствием отдыхают от рутины.
[justify] Василина Егоровна, ловко орудуя вязальными спицами, вязала шарф и краем глаза наблюдала за внучкой Асей, перешедшей во второй класс. Василина Егоровна встретила внучку возле школы, и они пошли в парк, где по заведённой привычке гуляли и отдыхали около часа,